Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

И значит, если успеть — Дядя Жора похолодел от ясности своей собственной мысли, — если успеть, можно этот щиток испортить ровно в момент его монтажа. Когда щиток ещё не подключён, когда он ещё ничего не делает, когда он не сросся с Домом, не пропитался ста годами электричества, не стал реликвией. Можно его — отверткой. По контактам. По проводам. Можно лягушку в верхнем углу — Дядя Жора прикинул, можно её, если что, и отковырять. Можно фарфоровую пробку треснуть. Можно перерезать ту медную проволочку, на которой держится главное.

Если щитка не будет — не будет и проклятий. Не будет того узла, через который они на Жору в его веке привязаны. Не будет — Жора решительно подвёл итог в голове — этой бесконечной болтанки между эпохами. И, может быть, само собой, отвалится и то, что сейчас на нём висит. Может быть, он не будет больше ждать звонков с невозможных номеров. Может быть, его вернёт домой ровно в тот вечер, который он не доехал до Лизки.

«Иду, — подумал Дядя Жора. — Иду на Банковую. Сейчас. Пока я здесь и пока он строится. Это, — сказал он сам себе твёрдо, — мой единственный шанс».

И, поправив на голове свою кепку, повернулся к барышне.

—Прощайте, — сказал он. — Дайте Бог здоровья. Простите, что напугал. И, простите, как короче на Банковую отсюда пройти?

—Прямо до угла, потом направо, потом вверх, и через два квартала вы там, — заученно ответила барышня. И, помолчав: — А вы там кому, простите?

—Так, — туманно сказал Дядя Жора. — По театральному делу. Очень спешу.

И, поклонившись ей, поковылял в чунях по мокрому булыжнику в указанную сторону.

Барышня смотрела ему вслед, всё ещё сжимая в одной руке зонтик, а другой — поправляя шляпку. Когда Жора скрылся за углом, она, по канону всякой барышни конца девятнадцатого века, побежала рассказать об этой чудной встрече тёте Сонечке, а тётя Сонечка через два дня рассказала об этом по всему городу, и в киевском историческом архиве впоследствии (если кто-то стал бы рыться) можно было бы найти краткое упоминание: «Лето 1890. В районе Лютеранской улицы наблюдалось появление неопрятного субъекта в звериных шкурах, который выдавал себя за актёра современного театра и удалился в направлении Банковой улицы». Но никто не рылся.

* * *

До Банковой Дядя Жора дошёл за десять минут.

По дороге его, надо признать, обошли вниманием не все. Один господин в цилиндре, увидев Жору, замер на месте и долго смотрел вслед, забыв даже пыхнуть трубкой. Какая-то нянька с ребёнком ткнула пальцем и тут же шёпотом начала объяснять, что это «балаганщик с Подола, не пугайся». Две хорошенькие гимназисточки, поравнявшись с Жорой, сначала вздрогнули, потом захихикали, потом, переглядываясь, обогнули его широким кругом. Один пожилой швейцар на крыльце, заметив череп смилодона у Жоры в руке, перекрестился и пробормотал что-то про «нечистого».

Дядя Жора, опытный за два дня, на все эти реакции отвечал ровной кепкой и спокойным шагом. К чужому удивлению он уже привык.

Дом с химерами — Дядя Жора готов был сразу узнать его издалека, ещё за два квартала, — Дом с химерами в одна тысяча восемьсот девяностом году выглядел совсем не как тот, к которому Дядя Жора был привычен. Во-первых, он был ещё не достроен. Часть фасада до второго этажа была закрыта строительными лесами — деревянными, грубыми, с трапиками и подвесными люльками, на которых что-то поднимали и опускали мужики в холщовых рубахах. Во-вторых, фасад был ещё свежий — кирпич не потемнел, штукатурка не обветрилась, и каменные звери на карнизах, хотя уже стояли все, ещё блестели свежеотмытой влагой ваятельского ремесла. Они были — Дядя Жора, проходя под ними, поднял глаза — те же. Те самые. Те самые жабы, те самые драконы, те самые львы с лошадиными хвостами. Только без столетней пыли. Молодые.

Но самое главное было — у парадного входа.

У парадного входа стояли два мужика в чёрных передниках, а за ними, в большом деревянном ящике, аккуратно сложены были — Дядя Жора, узнав их издалека, ускорил шаг — большие катушки чёрного медного провода в шёлковой оплётке, фарфоровые ролики-изоляторы, набор пробок, целая стопка длинных деревянных коробов под прокладку проводки, и три новых, гладких, не успевших ещё пожить, бронзовых щитка. Один из щитков сверху отличался от других. У него по углам шли четыре маленьких бронзовых фигурки. В верхнем правом углу — Дядя Жора заметил с расстояния пяти шагов и у него ёкнуло сердце — сидела маленькая бронзовая лягушка.

Та самая.

* * *

—Эй, любезный, — окликнул Жору один из мужиков, бородатый, в чёрном переднике, с расчёской в руке (видно, мастер). — Куда лезешь? Сюды нельзя. Тут работы ведутся.

Дядя Жора, прошедший за два предыдущих дня (а если считать от первобытной пещеры — за три) школу международного общения с самыми разными режимами и национальностями, не растерялся. Он остановился. Принял солидное выражение. И, демонстративно вытащив из своей потёртой сумки большую отвёртку с шестигранной ручкой, поднял её над собой так, как поднимают удостоверение.

—Я по электрической части, — серьёзно сказал он. — Из мастеров. К Владиславу Владиславовичу. По щитку.

Бородатый мастер задумался. Расчёску он на всякий случай опустил.

—Ты мастер?

—Мастер. Из мастеров. По проводке. Звали меня.

—А чего в шкурах? — недоверчиво спросил мастер. Сзади него, любопытствуя, выглянул второй мужик — помладше, явно из крестьян, в более простой холщовой рубахе и в лаптях, с потёртой картузом на затылке. У этого второго в глазах был чистый, доверчивый, восторженный интерес ко всему происходящему — обычный для крестьянина, впервые попавшего на электрические работы в столицу.

—А, — Жора махнул отвёрткой. — Это форма. Профессиональная. У нас, у мастеров по электрической части... — он на секунду затруднился и быстро закончил, — заграничных, у нас, у заграничных мастеров, такая форма принята. С шестнадцатого века.

—Заграничных? — поднял брови мастер. — А ты сам откуда будешь?

—Из Стокгольма, — нашёлся Дядя Жора. — То есть нет. Из Австралии. Точнее, я в Австралии родился, а в Стокгольме обучался. Швеция тоже была. Я везде работал. По всему миру. Где надо электричество — там я.

Бородатый мастер обернулся к младшему. На крестьянском лице у того уже