Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

судьям лирическую песнь из нашей трагедии, после чего был оправдан; все же этот почти современный поэту анекдот доказывает, что уже древние заметили удивительную силу, которой проникнута лирика нашей драмы. В этом отношении она оставляет далеко за собой «Филоктета», хотя тот и был написан несколько раньше. Хвалебная песнь в честь Колона, воинственная песнь в благословение Тезею, мрачная песнь о тщете жизни – их можно смело поставить рядом с лучшим, что было создано в этой области нашим поэтом.

И еще на одну черту считаем должным обратить внимание читателя – тем более что она легче всего может если не ускользнуть от него, то показаться ему – вследствие своей неудобопонятности – отрицательной. Это – любовное отношение поэта к святыням и вообще древностям своей родины. Афины были маленьким городом во время расцвета героического эпоса, почему его певцы – или, что одно и то же, Гомер – обошли их своим вниманием; горькое чувство афинян по поводу этой обиды дает себя знать и в знаменитой надгробной речи Фукидида, колонские древности тоже не получили освещения со стороны героического эпоса, на что намекает и наш поэт устами своего колонца:

Вот каковы страны святыни нашей,

Прославленные не поэта песней,

А голосом народной веры, гость!

Трагедия, как истинно аттическая отрасль поэзии, старалась успешно заполнить этот пробел; наш поэт тоже написал ряд трагедий из «аттического цикла» сказаний. Нам они не сохранились; но зато трагедия о смерти Эдипа, имеющая местом действия Афины, может нам дать представление о них. Мы не говорим здесь собственно о прославлении Афин, в лице ли города, или его идеального царя: говоря о том, что якобы было, поэт хочет сказать, что должно было быть. Мы говорим о заботливом отношении, попросту говоря, к топографии Аттики. Прошу сравнить отрывок из вышеупомянутой воинственной песни. Хор размышляет – что за сухая тема! – по которой из двух ведущих в Фивы дорог отправился отряд Креонта. И вот как он размышляет:

То будет ли Пифийский брег,

     Иль луг светозарный,

Где вечных тайн пестуют людям цвет святой

     Могучие богини, где

Ключ златой уста смыкает элевсинского жреца?..

          Иль пройден Эатский кряж

          И виден вечерний им

          Горы снеговерхой склон?..

На современного читателя эти стихи обыкновенно не действуют… если только он сам не бывал в тех местах, не видел голубых саронских волн с того места, где некогда стояло афинское подворье пифийского бога, не любовался с вершины элевсинского акрополя на некогда озаренный мистическими светочами луг перед храмом обеих богинь, где устами иерофанта проповедовалось посвященным таинственное учение о бессмертии души. Зато такому читателю это место будет сугубо дорого, и он охотно распространит свою любовь и на следующие слова об Эатском кряже, несмотря на то, что ни один топограф и археолог не сможет их ему объяснить.

* * *

А впрочем, это частности; и как частности они меркнут перед центральной идеей, освещающей и согревающей всю драму. Чего хотел поэт? В лице своего Эдипа освободить человека от страшной тяжести идеи рока; доказать ему, что его судьба сплетается для него справедливыми и милостивыми богами.

Можем ли мы идею только этой благодати признать окончательной и примириться с ней?

Когда ангелы уносят бессмертную душу Фауста – ее земная тяжесть давит их все более и более:

Осадок земной тщеты,

     Ты нам неприятен;

Хоть будь из асбеста ты —

     Ты всё ж неопрятен.

Они передают ее в руки «блаженных отроков»; здесь, приобщенная развитию, она стряхивает с себя все земное и, постепенно растя и просветляясь, становится способной выносить блеск небесных высот.

Осадок земной тщеты должен быть усмотрен читателем-христианином и в той идее благодати, которую нам представил наш поэт. В чем он состоит – это мы уже видели. И не с точки зрения этого осадка должны мы о ней судить. И ее подхватили блаженные отроки – гении человечества и понесли по пути развития: что только наметил Софокл, то договорило много веков спустя христианство.

IV. Трагедия власти. «Антигона»

Предвечный деспот, выводя вас в свет,

Вам даровал таинственный завет;

Презри его – и четкостью ужасной

Тебе он в сердце врежется, несчастный.

Ленау (слова Мефистофеля)

I

Если человек, как теперь принято допускать, был членом какой-нибудь гражданской общины с тех самых пор как он стал человеком, то эту принадлежность и вытекающий из нее круг обязанностей придется признать на древнейшей ступени нашей культуры в высокой степени бессознательными. Воин подставляет свою грудь под удары врага, защищая соратника, в силу такого же инстинктивного порыва, как и мать, своим телом прикрывающая своего ребенка: общность крови, действительная или предполагаемая, одинаковым образом, хотя и не в одинаковой мере, действовала здесь и там, проводя четкую грань между «своим» (грек говорил «другом», φίλoς) и «чужим».

Не в одинаковой мере, сказал я; и конечно, раз кровь была связующим цементом, то она действовала тем сильнее, чем ближе было обусловленное ею родство: брат защитит брата не только от «чужих», но даже от более далеких среди «своих». И когда человек мало-помалу проснулся для сознательной жизни, он открыл в своем сердце ряд таинственных заповедей, имеющих своим содержанием этот таинственный долг крови. Он увидел себя в центре целого ряда кругов – семьи, рода, фратрии, колена, общины: чем ближе был круг, тем повелительнее звучала в сердце таинственная заповедь долга крови.

Но он увидел – на то и обрел он сознание – еще нечто; а именно, что из всех перечисленных кругов наиболее действительную помощь ему оказывает – последний, община. Времена были жестокие, век стоял железный; только сплотившись воедино все члены общины могли отстоять от общего врага жизнь и достояние каждого отдельного члена. Именно наиболее созревшие и прозревшие, наиболее сознательные граждане требовали поэтому возможного усиления этого залога всеобщей безопасности. Было ли оно возможно при сохранении всех промежуточных концентрических кругов, охвативших человеческую особь, и действующего в них с постепенно, по мере удаления от центра, убывающей силой долга крови?

Люди старого закала полагали, что да. Именно на фоне затронутого рокового вопроса так непосредственно понятен знаменитый совет, который в «Илиаде» Нестор дает Агамемнону перед началом боя:

Царь, ты и сам будь