Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Неотвержимое слово тебе я поведать имею.

Войско построй по коленам, по фратриям ты, Агамемнон,

Фратрия фратрии чтоб помогала, колену – колено.

Критики Гомера любят придираться к этому совету. Вот новость! – говорят они, – да как же было раньше? Наивная критика! Не о том спрашивайте, как было раньше; спрашивайте о том, как было позже, если хотите понять и оценить этот вещий голос исчезающей старины, этот совет Музы, дочери Зевса.

А позже было вот что. Если в военное время «колено колену помогало» и все вместе помогали совокупности, которую они составляли, то в мирное время они ее раздирали. И вот почему именно самые дальновидные граждане этой совокупности, которым она себя доверила в тяжелую годину междоусобиц, потребовали разрушения коленного деления как основы общинного строя. Само имя колена (φυλή) было удержано, но перенесено на новые, чисто административные единицы, не связанные внутри самих себя долгом крови: старые колена составляли общину, новые получались, наоборот, из ее деления. В Афинах эта реформа связана с именем Клисфена, деятеля конца VI в.; но в гомеровской Ионии оно должно было состояться много раньше. И если еще при Клисфене, как мы узнали из новонайденного Аристотеля («Государство афинское»), лозунгом партии реформ было «не делить по коленам!» (μὴ φυλoκρίνειν) с явным намеком на совет гомеровского Нестора (κρῖνε κατὰ φύλα) – то мы можем себе представить, какое значение имел этот завет родоначальника ионийских царей в политической жизни городов, управляемых его потомками.

А с устранением всех промежуточных кругов гражданская община очутилась лицом к лицу с единственной уцелевшей из политического водоворота единицей старого родового строя, основанного на долге крови, – с семьей. Остановится ли победоносное шествие государственной идеи перед этой единицей? Или же древняя Эриния, блюстительница долга крови, даст себя изгнать также и из этого своего последнего убежища?

* * *

Мы не знаем, в каком временном отношении стояло то преобразование гражданского строя общины, о котором речь была только что, к законодательному движению, начавшемуся на греческом западе еще в VII в. и подчинившему себе всю Грецию в VI в.; оно в сущности для нашего вопроса и не так важно, так как психология и этика и здесь и там была одна и та же, сводясь к новой оценке понятия «закон». То, что раньше разумелось под этим словом, было действительно «законом», обязательность коего основывалась на его «исконности»; он обнимал все нормы поведения, которые человек открывал в своем сердце по мере своего пробуждения к сознательной жизни. Теперь не то. Теперь оказалось, что община может, собравшись в составе своих членов и проголосовав внесенное предложение, издавать обязательные для всех постановления и что эти постановления, записанные государственным секретарем, тоже будут иметь силу законов. Чувствовали, что эти последние законы, исходившие от государственной власти, все-таки нечто по существу своему отличное от тех исконных законов; стали поэтому различать «законы писаные» от «законов неписаных» (ἄγραφoι νόμoι) – этим подчеркивалось происхождение первых во времени, так как запись была здесь актом рождения, и, стало быть, большая почтенность вторых как предвечной и божественной нормы нашего поведения.

Спешу, впрочем, к только что набросанной картине возникновения писаного закона прибавить одну характерную для греческой жизни черту, ничего в принципе не изменяющую, но все же важную для дальнейшего хода наших рассуждений, – эта черта касается роли личности в законодательстве. В Риме славились «законы XII таблиц» – что может быть более безличного, чем это наименование! Если кто интересовался вопросом, кто составил эти законы, ему отвечали – децемвиры; стало быть, комиссия, коллективное целое, а не личность. А кто входил в эту комиссию, этого уже никто, кроме специалистов, не знал. В Греции не то. «Законы Залевка», «Законы Харонда», «Законы Солона»… Кто были они, эти Залевки, Харонды, Солоны? Цари, навязавшие народу свою волю, подобно древневавилонскому Хаммурапи? Ничуть не бывало; это были граждане свободных республик, получившие от этих республик поручение издать общеобязательные постановления для своей жизни. Но всё же эти постановления были проголосованы гражданами и затем получили силу законов? Нет, они получили эту силу тем, что исходили от избранников общины. Мы имеем интересный пример преломления народной воли в личности: Залевк, Харонд, каждый из этих законодателей – это человек-закон. Но, повторяю, не в том смысле, в каком это выражение может быть приурочено к монарху: республиканский принцип не нарушен, человек-закон олицетворяет собою общину, а не подчиняет ее себе. Это необходимо запомнить. Конечно, этим олицетворением только расширяется пропасть между писаным законом и неписаным. Там – запись, здесь – незримая скрижаль нашего сердца; там – человек, здесь – бог.

* * *

А впрочем, без бога не обошлось и там. Только этот бог был из молодых. Древнейший законодатель, полумифический Ликург, был ставленником Аполлона, если не самим Аполлоном. Солон принадлежал – подобно Питтаку, Хилону и другим законодателям – к той плеяде мудрецов, которую озарила благодать дельфийского бога. Клисфен свое переустройство государственного строя Афин, сводившееся к уничтожению родового принципа и к тому, чтобы «не делить по филам», представил на одобрение тому же пифийскому Аполлону. Оно в сущности и неудивительно: значение Аполлона в государственной жизни Греции было в высокой степени революционным. Его идеал – почти полное уничтожение семьи и замена ее кружком, объединенным не кровью, а общими религиозно-государственными интересами. В пределах земной конкретности этот идеал был осуществлен в наиболее покровительствуемом Дельфами государстве, спартанском; а за пределами таковой – в утопическом государстве Платона, который недаром призывает благословение Пифии на те краткосрочные союзы, в которые он превратил последний устой родового строя – семью («Государство»).

Да, широкие горизонты открыл Аполлон своей Элладе в эту молодую, смелую пору ее жизни. Все далее и далее отступала его вековая противница Эриния: потеряв и филу, и фратрию, и род, она ревниво оберегала семью с ее долгом крови, с ее неписаным законом. Но и здесь она не чувствовала себя в безопасности: Аполлон не прочь был изгнать ее даже из этого последнего убежища, пользуясь для этого своим могучим оружием – гражданской общиной, ее писаным законодательством, ее человеком-законом.

Тогда исчезнет последний угол таинственного мрака из жизни людей. Не станет загадочных заветов, в происхождении и смысле которых никто не может себе дать отчета. Повсюду разольется ясность, разум, сознательность… и холод.

Со времени своего пробуждения к сознательной жизни грек имел обильное и благодарное поле для своих государственно-правовых опытов; этим полем было колонизационное движение. Каждая колония была новым искусственным политическим созданием, жизнь которого определялась изданными для него законами. Роль Аполлона в