Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

колонизационном движении известна; известна также до некоторой степени – хотя и не в такой, в какой это было бы нам желательно, – и роль основателей колонии. Деятельность основателя была неразрывно связана с деятельностью законодателя; один и тот же глагол – oἰκίζειν – означает по-гречески и ту и другую. А по смерти основатель в основанной им колонии пользовался полубожескими почестями как «герой» в сакральном смысле этого слова, – конечно, опять-таки с благословения Аполлона, этого высшего авторитета в религиозных делах. Так-то все колонизационно-законодательное дело, вся эта государственно-правовая лаборатория находилась под непосредственным наблюдением дельфийского бога.

Все же чрезмерной смелости от этих опытов ожидать нельзя было. Колонии были основаны одною общиной, основатель брал с собой в глиняном сосуде огонь со священного очага метрополии и им возжигал первое пламя на новом очаге колонии, – и вместе с этим родным огнем добрая часть родной традиции переходила от общины-матери к ее детищу. Аполлон покровительствовал образованию нового государственного организма; но это был «Аполлон отцовский».

Но в V веке дела изменились.

Идея закона неизбежно стала предметом спора в том великом умственном водовороте, который известен под именем софистического движения. Как создаются писаные законы? Это было ведомо всем: путем «уложения» (ϑέσις). А как создались неписаные? Вот в этом-то и было затруднение. Быть может, тоже уложением, только более древним, таким, о котором не сохранилось памяти среди людей. Если так, то они ничего особенного и почтенного в себе не содержат: старое уложение может быть упразднено новым. На этой точке зрения стоит ученик софистов Фидиппид в «Облаках» Аристофана. Почтение к родителям? Что за бредни!

Ведь тот, кто первый предложил закон такой для смертных,

Был человек, как ты да я, и убеждал отцов он.

Кто ж помешает ныне мне издать закон такой же

Для сыновей, чтоб стариков могли карать телесно?

Очевидно, в этом обществе – Фрасимаха Халкедонского и его единомышленников – Эринии и показываться было нечего: ее бы попросту высмеяли. Итог этой умственной работы был подведен в словах афинского философа Архелая, ученика Анаксагора и современника Перикла: «Справедливое и постыдное определяются не природой, а законом».

Но указанный ответ не был единственным, и уже афоризм Архелая своею полемическою формой считается с возможностью другого разрешения. А именно такого, при котором «уложению» (ϑέσις) как источнику писаного закона противополагалась бы «природа» (φύσις) как источник неписаного. Эта антитеза принадлежит другому софисту, Гиппию, а с ней и все понятие «естественного права». Но все же Гиппий не был бы софистом, если бы он приглашал людей читать нормы этого естественного права в скрижалях собственного сердца, где их начертал перст Эринии. Нет, надлежало путем сравнения эллинских учреждений между собой дойти до понятия общеэллинского права, а затем, постепенно расширяя область сравнения, и до понятия общечеловеческого.

И вот в самый разгар этого спора началась новая колонизационная эпоха, совпавшая с правлением Перикла. Софистика возбуждала и решала законодательные вопросы в теории; колонизация требовала применения их решения на практике. Особенно острым стало положение в 444 г. Интересы Афин требовали основания колонии в южной Италии, на месте разрушенного Сибариса; по замыслу Перикла эта колония – Фурии – должна была быть не афинская, а всеэллинская. А раз дело обстояло так, раз не было определенной метрополии, священный огонь которой должен был бы воспылать на новом очаге, то законы Солона были необязательны: все, что новая жизнь произвела нового, сильного, рационального, могло быть пущено в ход при основании нового города. И вот мы видим, что архитектору-рационалисту Ипподаму поручается его распланировка, которую он произвел по схеме прямых и скрещивающихся под прямым углом улиц – по американской схеме, как мы сказали бы теперь. Но это была внешность, хотя и принципиальная; важнее было законодательство. Конечно, раз Фурии стояли на месте древнего Сибариса, то и законы этого последнего – законы вышеупомянутого Залевка – пришлось номинально принять; но не иначе как в переработанном виде. Эта переработка была поручена самому прославленному из софистов тех времен – Протагору Абдерскому. Согласно свидетельству Гераклита Понтского (у Лаэртия Диогена), этот Протагор «написал фурийцам их законы» – это свидетельство не допускает двух толкований.

Но и Аполлон не бездействовал. Напротив: отсутствие определенной метрополии позволило ему воспользоваться своим традиционным правилом в сугубой мере и объявить себя прямо «экистом» новой колонии. Он действовал через своего «эксегета» в Афинах, знаменитого Лампона, одного из передовых богословов тех времен; в частности роль его нам неизвестна, но насмешливые слова Аристофана в «Облаках»:

Тебе разве неведомо, как без забот они кормят породу софистов,

И фурийских пророков, и ловких врачей…

(они – это сами Νεφέλαι, облака) – сопоставляющего «фурийского пророка» с софистами, т. е. Протагором, как такого же питомца бесформенного поднебесного дыма, – доказывают нам, что в эту интересную минуту городостроительства передовые богословы и софистическая мысль действовали в одном направлении – и притом в таком, которое было прямо противоположно воззрениям строгого традиционалиста Аристофана.

* * *

Софокл не мог не принимать очень близко к сердцу все происходившее в Фуриях в 444 г.; помимо всего прочего, одним из граждан новой колонии был его близкий друг Геродот. Сам он был тогда в кругу Перикла; призванный им – точнее, народом по его несомненной рекомендации – к ответственному делу реформы финансовой организации морского союза, он находился в самом центре государственно-правового движения в афинском государстве.

Каково же было мнение Перикла по вопросу о роли «природы» и «уложения» в возникновении закона? К счастью, мы это знаем вполне достоверно. «Не признавая излишних стеснений в нашей частной жизни, мы в общественной питаем величайший страх перед беззаконием; мы повинуемся и тем лицам, которым в каждом данном случае поручили власть, и законам; среди же последних более всего тем, которые изданы в пользу обижаемых, а также и тем, которые, будучи неписаными, навлекают на нарушителей осуждение общественным мнением», – так говорит он у Фукидида в своей знаменитой надгробной речи.

Так говорил Перикл, тот самый Перикл, который был другом Анаксагора, учителя Архелая, – тот самый, который призвал софиста Протагора к выработке законов в основанной им колонии. Как видно, этот человек не боялся борьбы. Здесь – государство и его власть: сплотив воедино человеческие особи, сделав их совместную жизнь и безопасной, и плодотворной, оно провозглашает само себя и венцом, и пределом человеческих стремлений. Там – личность и ее совесть; отдав самое себя на служение государству, она тем не менее сохранила заповедный уголок в своем сердце, где она не допускает захватов