Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

широкого знакомства со всей предшествовавшей ему поэзией: и с киклическим, и с генеалогическим эпосом, и со всеми видами лирики. Другое дело – его публика: если он рассчитывал на ее понимание, то он не должен был предполагать у нее знакомства с теми поэмами, которые не делались ей доступными путем либо школы, либо рапсодических и других состязаний.

Это мы и будем иметь в виду; а затем можно идти дальше.

* * *

Хоронить мертвых – или, по крайней мере, не препятствовать их похоронам – считалось общеэллинским законом. Когда после Платейской битвы кто-то посоветовал спартанскому царю Павсанию предать бесчестию труп персидского полководца Мардония в отместку за ту же участь павшего в Фермопилах Леонида, он ответил, что этот образ действий приличествует варвару, но не эллину.

Все же и среди эллинов находилось племя, не считавшее обязательным для себя этот общеэллинский обычай; это были беотийские жители Фив. Понятно, что более всего приходилось терпеть от этого их ближайшим соседям – афинянам. Действительно, еще в 424 г., после сражения при Делии, фиванцы отказали афинскому глашатаю, явившемуся к ним с просьбой о выдаче оставшихся в их власти павших афинян. В мифотворческий период греческой истории любили проецировать в сказочное прошлое события и отношения настоящего: за негуманность беотийцев, занявших Фивы лишь в эпоху переселения племен, должны были отвечать их мифические предшественники в Фивах – кадмейцы. Сложился миф, согласно которому фиванцы запретили хоронить трупы пошедших против них Семи вождей; тогда матери и дети убитых обратились за помощью к афинскому царю Тезею и через него добились исполнения общеэллинского закона. Миф этот был все-таки довольно древним – на него ссылались как на общеизвестный афиняне перед Платейской битвой.

Конечно, Полиник находился в худшем положении, чем другие из числа Семи; те были только врагами, он был изменником. И если бы фиванцы отказали ему только в могиле внутри пределов страны – никто бы их за это не упрекнул. Но обесчещение его трупа было таким же нарушением общеэллинского обычая, как и только что упомянутый запрет, – и конечно, источник и того и другого мифа должен был быть одинаков. Этим соображением число ответов на поставленный выше вопрос об источнике мифа о подвиге Антигоны сильно ограничивается: так как этот подвиг имел своим основанием антиэллинский запрет похорон, а миф о последнем был афинского происхождения, то и миф о подвиге Антигоны мог возникнуть только в Аттике.

Этим мы уже почти назвали имя: у Софокла был только один достойный предшественник на афинской почве – Эсхил.

* * *

Заступничество Тезея за семьи аргосских вожжей составляет, как известно, содержание трагедии Еврипида «Просительницы»; в ней афинский герой изъявляет свою решимость в следующих словах:

Да, я пойду и вызволю убитых

Разумным словом – если ж нет, то силой.

Расчеты на убедительность слова оказываются, однако, ошибочными – лишь победоносная битва отдает тела витязей во власть освободителей. Знаток греческой трагедии не преминет признать в первой части дилеммы – «разумным словом» – так называемый мною «рудиментарный мотив» и вывести из нее заключение, что у предшественника Еврипида по обработке сюжета Тезей действительно путем убеждения добивается выдачи ему трупов.

И он будет прав. «Тезей, – рассказывает Плутарх в его биографии, – помог Адрасту получить обратно трупы павших под Кадмеей, но не после победы над фиванцами, как представляет дело Еврипид, а на основании убеждения и договора; так повествует большинство. Филохор (авторитетный афинский историк III в.) говорит даже, что это был первый договор, заключенный относительно выдачи трупов; а что Геракл был первым, выдавшим трупы врагам, засвидетельствовано в сочинении о Геракле. Могилы большинства убитых показываются в Элевтерах (под Кифероном), а вождей – в Элевсине, так как и это было услугой Тезея Адрасту. Против “Просительниц” Еврипида свидетельствуют “Элевсинцы” Эсхила, в которых Тезей выведен говорящим это».

Итак, по Эсхилу Тезей силой убеждения добивается выдачи ему павших витязей и хоронит их в Элевсине – к слову сказать, родном городе поэта. Вправе ли мы заключить из слов Плутарха, что Тезею в его усердии содействовал Геракл? По-видимому, да – иначе выходило бы, что Плутарх ссылкой на его почин опровергает именно тот вариант, которому он следует. Правда, тут возникает затруднение: какое отношение имеет Геракл к судьбе Семи вождей? Оставим его пока в стороне.

«Элевсинцы» могли быть, конечно, только торжественным заключительным аккордом трилогии; каковы были ее первые трагедии? Сохраняя по мере возможности вышеупомянутую остроумную гипотезу Велькера, Виламовиц (во введении к переводу «Просительниц») отвечает: «Немея» и «Аргивяне». В «Немее» – отправление Семи вождей при зловещих знамениях, в «Аргивянах» – их гибель под стенами Фив, в «Элевсинцах» – их похороны. «Аргивяне» были, таким образом, параллельны «Семи вождям», только здесь дело было представлено с фиванской, там – с аргосской стороны; здесь мы имеем «Фиваиду», там «Аргиаду». Битва, собственно говоря, должна была быть описана и здесь и там; но, дав ее однажды в «Аргиаде», поэт не пожелал повторить ее описания в «Фиваиде». Так объясняет Виламовиц странный факт отсутствия описания битвы в «Семи вождях» – и это объяснение, разумеется, вполне убедительно.

И так же точно, прибавлю я, следует объяснить и отсутствие описания подвига Антигоны и его исхода в тех же «Семи»; и оно было уже дано в «Аргиаде» – т. е. отчасти в «Аргивянах», отчасти в «Элевсинцах».

Правда, тут могут возразить следующее: битва действительно – общий и «Фиваиде», и «Аргиаде» элемент; но можно ли сказать то же о подвиге Антигоны? По-видимому, это чисто фиванское деяние; а если так, то могла ли о нем быть речь в трагедии, представлявшей собой аргосский аспект всего похода?

Отвечу: если иметь в виду софокловский вариант, то, конечно, нет; но еще большой вопрос, был ли софокловский вариант в то же время и эсхиловским. На деле он таковым не был. И спасение тела Полиника было таким же общим аргосско-фиванским деянием, как и сама битва. Это-то и предстоит теперь доказать.

* * *

Обратимся для этого к трагедии Софокла; постараемся определить на основании ее те черты, которые мы должны предположить в трагедии-предшественнице.

1) Прежде всего следует отметить, что помолвка Антигоны с сыном Креонта Ге́моном была уже надлежащим образом выдвинута в этой трагедии; это видно совершенно ясно из того, как о ней говорится в нашей. В прологе, где Антигона посвящает Исмену в свой план, об этой помолвке не говорится ни слова. Трудно ли было поэту вложить в уста Исмене такого рода возражение: «Как, ты, невеста Гемона, идешь против его отца?» Но он даже этого не счел нужным и только