Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Ближе стоит Антигона к Электре; если она нам симпатичнее, то потому только, что долг крови требует от нее более симпатичного для нас дела – подвига, а не убийства. Но, впрочем, и она безусловно предана именно ему, этому долгу крови. И она увлекается; и она в своем увлечении несправедлива к своей кроткой сестре, говоря ей:

Всем говори. Услугою молчанья

Ты лишь усилишь ненависть мою!

Правда, расцвет души Антигоны еще впереди – его даст ее спор с Креонтом. Но уже здесь она произносит слово, глубоко и помимо воли ее творца бороздящее нашу душу:

Не за меня страшись; подумай лучше,

Как жизнь свою и душу оправдать.

Что это значит? Это значит: «Дщери иерусалимские, не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших»; это значит, что перед нами – мученица.

* * *

В пароде является хор и в лице его новый герой нашей трагедии, интеллектуальный двойник ее эмоциональных героев, Креонта и Антигоны. Такую роль он играет только здесь – и эта его исключительность вполне понятна: он ведь представитель государства, а наша трагедия – трагедия именно государственной власти и государственного закона.

Этот свой совет Креонт набрал из тех вельмож, которые еще при Лаии, деде ныне погибшего царя, были опорой престола; значит, из людей, во-первых, старых, своих ровесников, и во-вторых, безусловно преданных царствующему дому. Тем более веским будет их свидетельство, если оно разойдется с его волей.

На это, впрочем, пока еще ничто не указывает. Настроение хора радостное; он приветствует луч солнца, впервые озарившего победу и свободу Фив и ускорившего отступление разбитого врага. В красивом символе представляет он себе минувший бой. Ведь Аргос («белый город») вооружал свою рать белыми щитами, точно крыльями, а фиванский народ производил себя от убитого Кадмом змея. И вот старый гомеровский символ: белый орел хватает змею, но должен бросить ее, испуганный шипением живучего врага. Вспоминаются вожди неприятельской рати, впереди всех Капаней, гордившийся, что он сожжет Фивы, хотя бы и против воли Зевса, и за это пораженный его перуном; и, наконец, – грустный конец войны, взаимоубийство сыновей Эдипа. Но теперь все это уже стало прошлым: Победа опять навестила свою старую знакомую Фиву, давно уже давшую ей приют в своих онхестских ристаниях; можно смело принести благодарность богам и отдаться праздничному веселью.

Таковы думы хора, когда к нему является Креонт.

Откуда является он? Из слов Антигоны (буквальный перевод): «Это, говорят, объявил Креонт, и он идет сюда (т. е. на площадь перед дворцом), чтобы ясно во всеуслышание объявить это незнающим» – мы выводим заключение, что он теперь не во дворце, а там, где он впервые издал свой приказ, т. е. под стенами в стоянке войска. Он придет в свой совет непосредственно со стана, не заходя домой. К чему торопиться увидеть своих? Там все равно радости для него нет. Его встретит немой, заплаканный взор его безответной жены Евридики, взор, требующий от него пожертвованного за отечество сына Мегарея… Нет, лучше прямо в совет.

Думает ли он сам об убитом? В переводе этого не выразить, но если в подлиннике речь его начинается словами:

Ἄνδρες, τὰ μὲν δὴ πόλεoς… —

то эта чудная, непереводимая частица «μέν» доказывает всякому знающему по-гречески, что в своем уме говорящий противопоставляет спасенному государству свой собственный, пошатнувшийся дом.

А впрочем, его речь – манифест. С первых слов он объявляет о своем вступлении на престол по праву ближайшего родства. Затем – о своем решении править государством, руководясь исключительно его выгодами, не давая себя ни запугать страху, ни заворожить дружбе. Наконец, о своем приказе относительно сыновей Эдипа как практическом последствии этого решения: сыну – защитнику отечества – честь, сыну-врагу – позор; так велит справедливость.

Тут каждое слово обдумано и взвешено; хору остается только засвидетельствовать законность царского распоряжения. Мысли, что могут найтись ослушники, он не допускает; кто охотно пойдет на казнь! Казнь казнью, а все-таки:

     Не раз на крыльях вожделенья Глупцов в погибель увлекла – корысть.

Тут Креонт называет ту силу, которая разрушит его политические расчеты. Ей имя по-гречески – ἐλπίς; мы это слово и здесь, и в дальнейшем будем переводить через «вожделение», вполне сознавая недостаточность этого перевода. Ἐλπίς – это та безотчетная сила, то благодетельная, то вредная, которая осталась в чане Пандоры после того как другие улетели; то зыбкое марево, которое самопроизвольно появляется в душе слабых разумом людей, заслоняя от нее трезвую действительность с трезвыми расчетами и требованиями, вследствие чего им неисполнимое представляется исполнимым, дурное – хорошим. Он, Креонт, этого марева не знает; как сильный логическим разумом человек, он плохой психолог и потому не может себе представить, чтобы человек мог ему отдаться иначе, как под влиянием корысти.

В этом его вторая ошибка – неизбежное последствие той первой, которая сказалась в его жестоком приказе.

* * *

Приказ издан; теперь опровержения последуют одно за другим. Полезно теперь же, заглянув несколько вперед, представить себе отчаянную жалобу Креонта в ответ последнему опровержителю-пророку:

О старче-старче! Все вы, как стрелки,

Своей мишенью грудь мою избрали…

Первый стрелок, еще очень неискусный, это один из стражи, приставленной Креонтом к трупу Полиника; рядовой воин, надо полагать. Софокл позволил себе здесь особый прием, к которому он в пределах сохраненных нам трагедий прибегает лишь изредка, – а именно, оттенение трагизма комизмом: его страж, так же как и вестник в «Трахинянках», – полукомическая роль. Конечно, ее комизм сдержанный, но все же параллель с Шекспиром (слуги в «Ромео и Джульетте», крестьянин со змеей в «Антонии и Клеопатре») напрашивается сама собой.

Мы догадываемся, о чем он пришел доложить; мы ведь знаем, героиня нашей трагедии под покровом ночи совершила обряд символического погребения; приказ Креонта в ту минуту, когда он сообщается старикам, уже нарушен. Тем лучше можем мы оценить искусство поэта.

Страж ведет речь обиняком, стараясь прежде всего выгородить самого себя. Он по простительной ошибке воображает, что его психика так же интересна для царя, как и для него самого, и пространно рассказывает, как он терзался под напором двух противоположных друг другу сил его души – совсем как убегающий от Шейлока Ланселот Гоббо, чтобы еще раз напомнить Шекспира. Царь милостиво ободряет оробевшего служаку, и он, наконец, решается сказать в чем дело: приказ нарушен, а кем