Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Ответной данью мертвецам – мертвец…

Это значит: за Полиника – Гемон. Что этим доказано? Для того Креонта, который предстал перед нами в первом действии, – ровно ничего. Не он ли сказал в своем манифесте:

          Презрения достоин

И тот безумец, кто сильнее блага

Своей отчизны – дружбою пленен.

Итак, пусть он будет последовательным. Узнав, что народ его покинул, он подумал про себя: «Ради народа – против народа!» – узнав же про богов, он продолжал идти напролом: «Ради богов – против богов!» Что же ему мешает шествовать и дальше по тому же пути разума и государственной правды?

То мешает, что он его любит – этого своего непокорного, обреченного сына.

Любит! Да разве место любви там, где повелевает долг государственного человека и царя? Любит! Да ведь это и есть тот «женский» принцип, который связал Антигону с Полиником и Гемона с Антигоной – неужели и он «покорится женщине»?

Нечего делать! Загадочный завет великого деспота нашей жизни как раз теперь, когда он его нарушил, с ужасающей четкостью врезался ему в сердце. Рухнула также и последняя опора; раздавленный непосильным бременем своей правды, он похоронит Полиника, освободит Антигону – и впредь будет помнить, что есть долг крови, что и любовь судит в сонме высших держав и что —

     Лучше доживать нам век свой,

Щадя народной совести закон.

Здесь трагедия власти кончена; она кончена тем, что ее носитель в собственном сердце нашел своего врага. Последние сцены служат только пафосу драмы, а не ее идее. Разумеется, Креонт опоздает со своей благочестивой заботой – как опоздал и Гемон, задумавший освободить свою невесту. Он нашел только ее труп – гордая девушка не пожелала дожидаться медленной смерти. И его отец находит у ее трупа исступленного, который тут же бросает ему под ноги свою опостылевшую жизнь. Так-то и второй Креонтид последовал за первым, поглощенный все тем же левиафаном государственной правды. Не вынесла двойного сиротства их мать, безответная царица Евридика; она умерла с проклятием на устах – проклятием против детоубийцы. Правда Эринии заявила себя.

IV

Все ли ясно теперь? И ясно ли, прежде всего, что мы действительно имеем перед собой конфликт двух правд – правды государственного разума и правды личной любви, правды писаного и правды неписаного законов, правды Креонта и правды Антигоны?

«Антигона» принадлежит к наиболее популярным трагедиям древности; помимо ее бесспорных поэтических достоинств, эту популярность следует приписать и тому, что в ней сравнительно меньше тех условностей, которые затрудняют современному человеку доступ к красотам других трагедий. Конечно, наложенный Креонтом на похороны Полиника запрет отдает как будто чем-то устаревшим; но, во-первых, именно только «как будто», а во-вторых, его нетрудно произвести в символы: мало ли нам и теперь приказывается государственной властью не менее нас возмущающего, чем этот запрет сестре хоронить брата!

Скажу более: столько приказывается и столь возмутительного, что наша ненависть к Креонтам наших дней невольно переносится и на их софокловский первообраз – что мы и слышать не хотим о его правде и все наши симпатии отдаем его великодушной противнице, любя в Антигоне всех тех, кто нам дорог своим смелым протестом и свят своим страданием и своей самоотверженной смертью.

И разумеется, я менее всего склонен возражать против этого понимания нашей трагедии; дай Бог, чтобы у нас было как можно больше таких, которые сумели бы так живо чувствовать ее неувядающую силу. К тому же и история креонтовской идеи в далеком и близком прошлом заставляет нас относиться к ней враждебно. Повторю свои давнишние слова: «Антигона, как первая мученица, имеет право соединить свое имя с идеей, которую она освятила своею смертью. В древности она достигла хоть того, что в человеческой мысли окрепло сознание пределов государственной власти и государственного закона; если, согласно определению лучших мыслителей древности, закон есть высший разум (summa ratio), повелевающий делать правильное и запрещающий делать противоположное, – то великая нравственная проблема не была этим решена практически, но были, по крайней мере, пресечены пути к неправильному и безнравственному ее решению. В новые времена и этот успех был потерян; Антигона много и много раз была ведена на смерть, не только на городских площадях и в государственных темницах, но, что еще хуже, – и в тихих умственных лабораториях мыслителей и писателей. И можем ли мы утверждать, что ее мартиролог уже кончился?»

При таких условиях как-то боишься говорить о Креонте и его правде: как бы этим не ослабить симпатий к Антигоне, в которых она именно теперь очень нуждается, – быть может, более чем когда бы то ни было. Уж не правильнее ли, в самом деле, поступают те, которые – подобно последнему немецкому изданию трагедии – не признают никакой правды за Креонтом и характеризуют его самого как мелкого и тщеславного тирана?

Нет, никоим образом – и вот почему.

* * *

В один из самых острых периодов мартиролога Антигоны жил и писал юноша Фридрих Шиллер. Вид ее попираемой правды глубоко возмутил его пылкую душу и внушил ей тот гневный, беспощадный протест, который вылился в его две драмы: «Разбойники» и «Коварство и любовь». Могучая сила его молодой симпатии именно с молодой исключительностью отдалась терзаемой жертве и ее правде; из-за нее он не разглядел правды ее векового противника. В нем он мог признать только отрицательные черты; он его изобразил отовсюду злым – либо отвратительным, как Франца Моора, либо смехотворно злым, как президента с его Кальбами и Вурмами.

Затем – перелом.

Усердное изучение античной трагедии внесло художественную ясность и уравновешенность в мятущуюся душу юного поэта; и как лучший плод этого изучения перед ним предстала та истина, которую наш Н. Минский облек в поэтический (и потому несколько преувеличенный) афоризм:

Нет двух путей добра и зла,

Есть два пути добра.

И, вновь поднимая те же проблемы, он написал свою первую трагедию, навеянную античными образцами, – «Дон-Карлоса». В ней Антигона расщепилась на Карлоса и Позу, в чем не без основания был усмотрен недостаток, но Креонт возродился в едином, внушительном в своей строгой монументальности образе – в образе короля Филиппа. Это уже не Франц Моор, не президент – этот стойкий и справедливый муж, сумевший побороть свое страшное горе и обиду и встретить своего униженного адмирала бодрящим словом ласки и привета. Но крамола растет в его