Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Тут мы встречаем очень тонкую черту: выслушав бесхитростный рассказ грубоватого сына деревни, старцы высказывают предположение, что в этом темном деле замешан бог, – и этим вызывают сильнейшее негодование Креонта. Бог! Да о ком же радеет он сам, как не о боге? Правда, бог Креонта – это бог гражданской общины, это Зевс, первообраз и оплот царей; но разве может быть другой? Если бы он мог обернуться в эту минуту – он увидел бы устремленный на него жгучий взор блюстительницы долга крови Эринии. Но нет, он ее не видит.

А впрочем, объяснение совершившегося ему заранее подсказано его собственной формулой о «корысти», увлекающей человека на крыльях «вожделения», – его третья ошибка так же неизбежно вытекает из второй, как вторая из первой. Кто нарушил приказ? Те, кому было выгодно с первых же его шагов как царя уронить обаяние его власти, – члены враждебной ему партии. Они подкупили продажную душу одного из этих бедняг-стражей; так произошло дело. Итак, выдайте виновника из вашей среды – не то всем будет худо. Первый натиск отражен.

Креонт уходит в свой дом, один из устоев которого успел уже рухнуть со времени его ухода – ради блага государства. На нем же, на государстве и его благе, сосредоточены и мысли хора во время антракта, следующего за уходом царя.

* * *

Это так естественно. Старцы выслушали незадолго перед тем манифест своего царя, посвященный возвеличиванию государства как всепревышающей силы, определяющей собою все стремления граждан; он сам предстал перед ними, и притом с их же признания, как тот «человек-закон», сосредоточивающий в себе сущность государства и его правды; они согласились видеть в нарушителе царского приказа врага самого закона, окрыляемого вожделением под влиянием корысти. Итак, государственный закон и личное вожделение – тут есть над чем призадуматься.

Следует знаменитая на все времена песнь песней эллинской государственности:

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет…

Он подчинил своей власти стихии – его ладья победила море, его плуг покорил землю. Он восторжествовал надо всеми живыми обитателями мира – и над птицей воздушной, и над зверем лесным, и над рыбой морей. Он, наконец, создал общину, венец и предел своих стремлений. Пусть же он и впредь видит всю цель своей деятельности в том, чтобы по мере своих сил поддержать и возвеличить это самое драгоценное из всех своих приобретений. Благословен тот, кто служит государству; и да будет далек от нас тот, кто избрал путь кривды, жертвуя благом государства ради собственной выгоды.

Толкователи любят сравнивать эту песнь с одной из самых глубокомысленных од Горация – той, которая начинается словами Sic te diva potens Cypri. Поэт написал ее в напутствие своему другу Виргилию, задумавшему морскую поездку в родной край Софокла. Ему, видно, припомнились слова афинского поэта:

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь;

Кругом вздымаются волны —

Под ними струг плывет.

Да, и море, и землю, и воздух покорил человек – nil mortalibus ardui est; «смело решившись всё перенести, человеческий род подвинулся на запретный грех… на само небо посягнули мы в своем неразумии, и наше нечестие не дает Зевсу отложить в сторону свой гневный перун».

Те же мысли – но насколько изменился дух между веком Перикла и веком Августа! То, что приветствуется Софоклом как победа человека над окружающей природой, – в этом Гораций видит «запретный грех», навлекающий на род смертных справедливый гнев Зевса. Отчего такая перемена в воззрении на прогресс, на усовершенствование и облагорожение нашей культуры?

Действительно, было бы неправильно увидеть в оде римского поэта лишь минутное настроение: оно свойственно всему веку Августа[17] и навеяно – Эринией. Той Эринией, которую гордый своим государством аполлоновский человек пожелал изгнать из последнего убежища, подчиняя также долг крови усмотрению своего лучшего изобретения. Слишком натянутый лук лопнул; изгнанная из своих законных мест Эриния отравила человеку весь путь его культуры, включая его самые хорошие и благодетельные достижения.

Об этом, впрочем, еще речи нет. Подобно своему царю, и хор забыл об Эринии: он видит только двух противников, правду государства и личное вожделение особи, и в своем выборе не колеблется. Тем сильнее его изумление, когда после песни о государстве его взорам представляется вестница этой забытой силы:

Непонятное диво мне разум слепит:

Это ты, Антигона?..

Да, это она.

* * *

Следующая сцена дает героическую тему Антигоны. И здесь трагизм положения оттенен сдержанным комизмом того, кто его создает: Антигону вводит тот же страж, ему она нежданно-негаданно досталась в руки. Он рассказывает вышедшему – надо полагать, к старцам на совещание – Креонту о том, как боги ему оказали эту милость.

В этом рассказе кое-что нас озадачивает: к чему это вторичное появление Антигоны у трупа Полиника? С драматургической точки зрения замысел поэта нам вполне понятен: если бы Антигона была схвачена при первых же похоронах (как это происходило в «Аргиаде» Эсхила), то пропало бы эффектное нарастание трагизма в трагедии власти: «Царский закон нарушен». – «Он нарушен царевной». Мы понимаем, что поэт им дорожил и что он ради него осложнил перипетию; но удовлетворяет ли нас психологическая мотивировка этого осложнения? Антигона совершила над трупом брата обряд символического погребения – в эту минуту врата Аида разверзлись перед его душой и она обрела вечный покой в сонме утомленных. Никакое дальнейшее надругание над трупом не могло ее более оттуда изгнать; к чему же этот новый, ничем не оправданный риск?

…Не будем вдаваться слишком глубоко в тайники эсхатологии; взглянем на дело просто. Воспользовавшись полуденной завирухой, Антигона пришла проведать брата; увидев его обесчещенным, она с воплем прокляла святотатцев и повторила свое благочестивое дело. Достаточно ли это естественно?

И вот она поймана и приведена к царю-судье – к тому, кто сказал, что с трусом наравне —

          Презрения достоин

И тот безумец, кто сильнее блага

Своей отчизны – дружбою пленен.

Теперь настал момент оправдать эти героические слова: перед нами друг из друзей, дочь его сестры и невеста его единственного сына.

Рассказ стража, обстоятельный и мало для него интересный, дал ему время побороть свою минутную слабость, вырвавшую у него болезненный стон. Теперь он весь царь, весь судья. Следуют три обычных вопроса, три удара молота: «Ты совершила это дело?»[18] – «Если да, то