Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

ему его поступок и поныне его одобряющая. Сильный этим содействием, он остается непреклонным. Своего сына он видит насквозь: он действует под влиянием «женщины». Он – представитель женского, иррационального принципа в борьбе с мужским принципом государственности и разума, олицетворенным им. При таком понимании – вернее, непонимании – дальнейший спор невозможен. Гемон в отчаянии уходит; Креонт остался непобежденным.

Да, но только в своих глазах, не в глазах одобрявших его до тех пор старцев. Они не решаются более повторить свое проклятие вожделению, этому соблазну «легких умом Эротов». Напротив, их песнь прославляет самого царя вожделения:

Эрот, твой стяг – знамя побед!

Вот кто в их глазах победитель. Любовь принята в круг «высших держав», с ними вместе судит она о правде и неправде и решает жребий людей. И что будет с тем, кого осудит она?

* * *

Следующее действие опять принадлежит Антигоне. В третий и последний раз появляется она перед нами: ее ведут на смерть, медленную и мучительную, в ту подземную гробницу, которую Креонт назначил ей свадебным теремом с новым женихом – Аидом.

Здесь – апогей пафоса; и, как всегда в подобных случаях, поэзия обращается к помощи музыки для восполнения того, что она сама выразить не в силах: трагедия переходит в оперу. Это следует помнить. Перед нами предсмертный плач об имеющей погибнуть юности и красоте и последний вопль этой юности и красоты, последний ее стон о той жизни, которую у нее отнимают и на которую она имеет столько прав.

Многих тут озадачивает роль хора. Находят бессердечным, что он даже теперь не на стороне мученицы, даже теперь противопоставляет ее правде ту, которую она будто бы преступила. Напрасно. Хор и здесь верен своей всегдашней роли. Он подчеркивает гражданскую магистраль умеренности, чтобы этим еще более оттенить героизм Антигоны.

А в ней Креонт окончательно ошибся, думая, что ее гордый нрав – предвестник падения. Нет, она сохраняет его до конца. Ей не хочется умирать, но в своем поступке она не раскаивается. Ее ждет смерть, а за ней – иная жизнь: тогда будет видно, кто был прав.

Но Креонт торопит; пора идти. Как гордо звучат последние, прощальные слова дочери Эдипа старым советникам ее отца:

О, осмотрите, фиванцы! Царевна идет,

Остальная наследница древних владык;

Вот судья мой – и вот преступленье мое:

     Благочестию честь воздала я.

В ответ ей звучит, наконец, из их уст та песнь предсмертного утешения, о которой она их так долго просила. Нам она мало говорит; даже по выяснении всех непонятных для неспециалиста намеков она многим покажется ненужной мифологической ученостью. Но для грека Софокловых времен и мифология была еще не ученостью, а живой верой, и мы можем быть убеждены, что образы Данаи, Ликурга, Клеопатры не менее облегчали горе Антигоны, чем горе Гретхен – погружение в земные страдания Той, к Которой она возносила свою трогательную молитву.

* * *

А теперь – катастрофа.

Во имя двух начал действовал Креонт: государства и богов. В сущности при государственном характере древнегреческой религии тут даже большой разницы не было: Полиник, враг своей родины, этим самым был и врагом ее богов, и Креонт, карая его, защищал оба эти священные для него начала. Вот почему он с таким негодованием отвергает мысль хора о возможном заступничестве богов за нечестивца. И вот то, чему он тогда не хотел верить, ему ныне подтверждает достоверный свидетель, слепой прорицатель Тиресий. Да, старцы тогда были правы: боги подлинно разгневаны бесчинством Креонта над трупом Полиника; не будет от них более знамений оскверненному грехом царя городу.

Прошу к этой угрозе не относиться слегка: это – то же, что в средние века интердикт. Фивы исключены из великого договора, связующего обе общины, богов и людей; вот смысл вести Тиресия.

В это думаться и вчувствоваться можно; и все-таки тут есть нечто смущающее нас. Нам так и хочется подсказать Тиресию – и Софоклу – чисто этическую мотивировку; мы рады, когда он ее наконец находит:

Нет, уступи усопшему. Кто станет

Лежачего колоть? Какая доблесть —

Второю смертью мертвого казнить?

Нам было бы приятно, если бы и боги руководились этим чисто нравственным началом, если бы и они отвернулись от грешника именно за то, что он нарушил священный долг по отношению к убитому.

Но нет: причина их интердикта сложнее. Перед нами выступает мотив самодовлеющей скверны: растерзанная плоть несчастного Полиника сама по себе действует тлетворно и на вещих птиц, и на алтари богов, независимо от злой воли Креонта. Это – пережиток старины. Уже в нашу эпоху на западе орден пифагорейцев учил о другом, более внутреннем и духовном отношении к греху и божьему гневу. Софокл, вероятно, слышал об этом учении, но оно здесь подсказало ему только великолепную отповедь Креонта:

     Его же скрыть в могиле

Не дам. Хотя бы Зевсовы орлы

К престолу бога самого примчали

Его растерзанную плоть – и этой

Не испугаюсь скверны я, Тиресий:

Не властен смертный бога осквернить.

Это чудное и смелое слово, минутно отдающее Креонту наши симпатии, наверное, тогда казалось поэту кощунственным; позднее он и в этом отношении изменил свое мнение.

Второй, не сразу нам понятный мотив, – это разделение богов на вышних и подземных, с разграниченными сферами власти тех и других; и все же его признает и Сократ в «Апологии» Платона. В момент смерти мы поступаем под власть подземных богов и притом обязательно, но не раньше. А если так, то Креонт провинился дважды против и тех и других. Запрещая хоронить труп Полиника, он отнимал у подземных богов то, что им принадлежало, и этим заодно оскорблял вышних богов, заставляя их участвовать в своем беззаконии. Точно так же, только в обратном смысле, он против обоих провинился и тем, что отправил в гробницу Антигону еще до ее смерти.

Ну, что же, значит, боги с их вещими птицами и прорицателями против Креонта[19]; подобно народу и они отступились от него. Теперь у него только одна опора: он сам.

С этим жить можно. Как бы только не пошатнулась и эта последняя опора!

Наступает новое испытание, самое страшное изо всех:

Запомни же. Немного вех ристальных

Минуют в горних Солнца бегуны —

И будет отдан отпрыск