Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

А затем – Аластор продолжал свое дело.

Да, и этого демона наш поэт, не называя его по имени, заимствовал из трагедий своего предшественника. Ссора братьев из-за власти, изгнание старшего, его нечестивый поход против родины, поединок, взаимоубийство. Теперь из рода Лабдакидов остались только две сестры – Антигона и Исмена; детей обоих братьев Софокл в этой трагедии не знает. Они понадобятся ему только позднее, для его «Эпигонов».

И вот взор Аластора, не насыщенный пролитой кровью, обращается теперь на этих сестер и прежде всего на старшую, на Антигону…

Впрочем, мы не должны преувеличивать. Аластор действительно существует в нашей трагедии, но скорее для хора, чем для нас; существует в силу своего рода двойного зрения – как гнев Афины в «Аянте», прибавляя метафизическую мотивировку к самодовлеющей естественной.

Этеокл умер, сражаясь за отечество; Полиник – сражаясь против него. Смерть их сравняла. Сравняет ли Аид? Нет, если этому воспрепятствовать. По живучим традициям старинного анимизма судьба тела имеет влияние на судьбу души. Пусть же тело героя будет предано земле со всей подобающей честью, чтобы его душа вошла возвеличенной в подземную обитель; и пусть тело предателя будет предоставлено псам и птицам, дабы его обесчещенная душа скиталась по бездонным пропастям Аида, нигде не находя себе успокоения. Так повелел Креонт.

Почему именно Креонт?

У Эсхила, как мы видели, приказ исходит от совета старейшин как естественного представителя власти в последовавшее за смертью последнего царя Лабдакида междуцарствие; но Эсхил и не задавался целью изобразить трагедию власти. Поэт этой последней нуждался в единоличном герое как носителе центральной идеи; отсюда изменение Эсхиловой традиции. Эта традиция кое-где еще виднеется в качестве рудимента; так Исмена говорит Антигоне (переводя буквально): «Несчастная, неужели ты задумала его похоронить, в то время как это запрещено государством?» Или в ответе той же Исмены:

Я не бесчещу заповеди божьей,

Но гражданам перечить не могу.

Софокл благодушно отнесся к этому рудименту, так как особого противоречия он не вводил. По его представлению Креонт – это именно тот человек-закон, которого знала история греческих свободных общин, носитель и представитель государственной власти. Правда, он не был избран царем; нужды нет, он стал таковым в силу признанного государством закона родства и будет утвержден во власти хором, т. е. представителями старшей части населения. Во всяком случае повеление Креонта равносильно государственному закону, поэт повторяет это не раз – видно, он дорожит этим отождествлением, возвышающим личность противника Антигоны, а с ним и ее.

* * *

Несколько слов в объяснение обстановки этой важнейшей предпосылки нашей трагедии.

Свой приказ Креонт издал, разумеется, непосредственно после взаимоубийства обоих братьев и отступления аргосской рати, еще в качестве «военачальника», как его называет Антигона в первых стихах, а не царя; значит, это пока был приказ войску, т. е. младшей части населения, и о нем еще не знали оставшиеся в городе старшие граждане, а из таковых будет состоять хор.

Спрашивается, как же об этом приказе узнала Антигона?

Эта одна из тех подробностей закулисной мотивировки, которых античная трагедия непосредственно нам не сообщает, исправно однако давая нам возможность их дополнить самим. В данном случае ответ на поставленный вопрос затруднен еще тем, что знает о том приказе именно только Антигона, а не ее родная сестра Исмена и что та, чтобы сообщить свою весть этой, должна вызвать ее на площадку, что перед дворцом.

Отсюда предварительный вопрос: где живут наши сестры?

По мнению толкователей – вместе в доме Креонта. При этом предположении вызов на площадку был бы несообразностью: живя вместе, ночуя в одной спальне, царевны имели полную возможность общаться друг с дружкой, не переходя запретного для девиц порога «междудворной двери». Но это предположение недопустимо и по другой причине. Ведь Антигона была невестой Гемона; не могла же она «девствовать» в том же доме, в который ей предстояло войти молодой хозяйкой после свадьбы, сопровождаемой возженным от родного очага светочем.

Итак, мы допускаем, что сестры жили раздельно. Антигона, как старшая, в царских хоромах Лабдакидов, при брате-царе Этеокле; Исмена, несомненно, в доме своего дяди Креонта при его жене Евридике. Вот почему Креонт в только что указанном месте встречает появление Исмены гневными словами:

А, это ты в тени укромной дома

Змеей ползучей кровь мою точила, —

противополагая ее этим жившей в другом доме сестре (ср. слова Клитемнестры про Электру); если же он продолжает:

И я не ведал, что ращу две язвы,

Две пагубы престола моего, —

то в этом противоречия нет; так царь мог выразиться про любую из своих подданных.

Живя отдельно от сестры в доме Лабдакидов, Антигона, естественно, могла узнать раньше о приказе Креонта – хотя бы от вестника своего жениха Гемона. Итак, она знает, что хоронить Полиника запрещено под страхом казни, а именно каменования, обычной казни нечестивцев, и что к его трупу приставлена стража. Относительно своего решения она не колеблется: долг крови прежде всего. Но этот долг лежит и на Исмене, такой же сестре погибшего, как и она сама; ей она поэтому обязана предложить участие в задуманном деле. Оно и с точки зрения исполнимости лучше: вдвоем они унесут труп брата, воспользовавшись ночью, и похоронят его в гробнице Лабдакидов. Действительно, вначале она думает о настоящих, а не о символических похоронах; поэтому она предлагает сестре участвовать в них в следующих словах: (буквальный перевод): «Поднимешь ли ты тот труп вместе с этой моей рукой?» Она берет с собой сосуд для возлияний и отправляется за сестрой во дворец Креонта.

Здесь начало действия трагедии.

* * *

Пролог принадлежит обеим сестрам – подвижнице и смиреннице, обоим полюсам в развитии женского самоотвержения. Действительно, в самоотвержении и Исмене отказать нельзя; и в ней живет душа ее отца – это она докажет в сцене с Креонтом. Но ее самоотвержение – чисто страдательное; она готова разделить участь своей сестры, но неспособна разделить ее подвига.

Софокл позднее в «Электре» повторил эту чету сестер: Исмена ожила в Хрисофемиде. Да, но все же без этой самоотверженной черты. Хрисофемида повинуется потому, что она «свободы жаждет», – той сравнительно привольной жизни, которую обычай героической эпохи разрешал царевнам, с ее нарядами, хороводами и вечеринками в кругу подруг; Исмена повинуется потому, что для нее неповиновение нечто физически невозможное.