Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Не боялся ее и Софокл. Глубокое слово, которое он позднее вложил в уста своему хору в «Царе Эдипе»:

Но ты, справедливый бог,

Бодрящей народ борьбе

Не дай в бессилия мгле

Жалкою пасть смертью! —

уже и тогда было его лозунгом. Пусть они стоят каждая за свою правду, и государственная власть, и человеческая совесть – первая как нападающая, вторая как защищающаяся; как же и сознать предел, если не будет натиска? Итак, да будет борьба!

Это значило: да будет трагедия. Трагедия, разумеется, нападающего начала: трагедия власти.

* * *

Эту трагедию Софокл изобразил в своей «Антигоне». Его биограф нам рассказывает, что афиняне, восхищенные ее красотой, избрали поэта на должность стратега в самосскую экспедицию, занявшую трехлетие от 440 до 438 г. Отсюда следует, что она была поставлена незадолго до 440 г., т. е. под непосредственным впечатлением основания Фурий и всего государственно-правового движения, которому оно было не то поводом, не то объектом. Это полезно помнить при ее чтении.

А впрочем, миф об Антигоне и ее подвиге имел свою историю, познакомиться с которой необходимо для того, чтобы оценить по заслугам то, что из него сделал поэт.

II

Древнейшая достижимая для нас традиция об Антигоне – это героические эпосы фиванского цикла: «Эдиподея», «Фиваида», «Поход Амфиарая» и «Эпигоны». Они знают кровосмесительный брак Эдипа с его матерью Эпикастой; но всё же не от нее, а от другой жены – Евриганеи – приживает Эдип своих четырех детей: Антигону, Исмену, Этеокла и Полиника. Сыновья непочтительно обращаются со слепым отцом; за это он их проклинает. Как последствие этого проклятия происходит ссора из-за власти; Этеокл изгоняет Полиника из Фив и царствует один. Он женится (не знаем на ком) и рождает сына Лаодаманта.

Изгнанный Полиник обращается за помощью к аргосскому царю Адрасту; тот его женит на своей дочери Аргее, которая рождает от него сына Ферсандра и снаряжает для возвращения ему власти поход против Фив, так называемый поход Семи вождей. Происходит битва под стенами города. Оба брата гибнут во взаимоубийстве; гибнут и аргосские вожди, кроме Адраста. Этот последний сооружает для своих соратников огромный костер; одного только он не может найти – прорицателя Амфиарая, которого заживо поглотила земля.

Итак, Полиника хоронят вместе с остальными; для Антигоны и ее подвига очевидно нет места.

* * *

В сохраненной нам литературе первое свидетельство об этом подвиге дает трагедия Эсхила «Семь вождей».

После рассказа вестника о смерти обоих братьев-врагов приносят их тела. Обе сестры, Антигона и Исмена, совершают над ними обряд заупокойного плача, Антигона над Полиником и Исмена над Этеоклом. «Где мы их похороним? – спрашивает первая. «Там, где это всего почетнее», – отвечает вторая. «Да будет это, – заключают обе, – у ложа отца». Итак, решено похоронить обоих в могиле Эдипа, который по этому преданию – отличному от того, которому следовал Софокл в «Эдипе Колонском», – был предан земле в Фивах.

Но вот является глашатай от совета старейшин и объявляет его решение: Этеокла похоронить с честью, Полиника же, как врага своей отчизны, отдать на съедение псам и птицам. Это решение возмущает Антигону: «Если никто другой не пожелает его похоронить, – заявляет она, – то я это сделаю сама; я не отступлю перед опасностью, хороня своего брата, и не сочту для себя постыдным отказать государству в повиновении: великая сила – общая кровь, из которой мы произошли. Кровь несчастной матери и горемычного отца». Тщетны увещания глашатая и его ссылки на власть «народа» и «государства»; великодушная дева остается при своем решении, и он уходит. Хор, состоящий из фиванских женщин, двоится. Одна половина, хоть и против голоса совести, повинуется «страху перед гражданами»; окружая Исмену, она отправляется со всеми фиванцами хоронить Этеокла. Но другая подчиняется Антигоне: «Пусть государство поступает как ему угодно с плакальщиками Полиника: мы пойдем вместе с тобой и похороним его, как твои сопроводительницы (πρoπoμπoί); ведь для рода это общее горе. А государство в одно время так, а в другое иначе судит о справедливости».

И здесь – конец трагедии.

Конец, безусловно, странный: вместо завершения – зародыш нового конфликта, новой трагедии. Вот почему до 1848 г., когда о месте «Семи вождей» в фиванской трилогии Эсхила еще можно было спорить, большинство ученых держалось того мнения, что они занимали в ней среднее место. Так, Велькер строит трилогию из следующих трагедий: «Немея» (отправление вождей из Арголиды при зловещих знамениях), наши «Семь вождей» (их смерть) и «Элевсинцы» (их похороны в Элевсине), несомненно, остроумно и красиво, как и все, что носит печать этого изящного ума.

Но вот в 1848 г. была обнародована Францем так называемая «дидаскалия» (т. е. запись о постановке) руководящей медичейской рукописи и ученый мир узнал, что «Семь вождей» были не средней, а заключительной трагедией в трилогии, первыми драмами которой были «Лаий» и «Эдип». Тогда филологическая критика пошла по другому пути. Если раньше конец трагедии не дозволял признать ее заключительной, то теперь, наоборот, несомненность ее заключительного характера повела к забракованию ее конца. Весь этот конец – от появления глашатая, а то даже от появления обеих сестер – был признан подложным, работой позднейшего поэта, имевшего перед глазами «Антигону» Софокла и даже «Финикиянок» Еврипида. Должен прибавить, что это мнение в настоящее время преобладающее: его придерживается и такой корифей филологической науки как Виламовиц.

Мне лично оно всегда казалось неосновательным, но входить в его подробное рассмотрение я здесь не могу; думаю, что дальнейшие мои соображения достаточно докажут подлинность конца «Семи вождей», а с ней и знакомство Эсхила с подвигом Антигоны. Одно замечу: «Семь вождей» – первая по времени заключительная драма, которая нам сохранена: позволительно ли при таких условиях ставить к ее законченности требования, основанные на позднейших ступенях развития драматургической техники? Предостережением может служить новонайденный певец баллад Вакхилид; из названных его поэм большинство поражает нас такой же незаконченностью, как и «Семь вождей»[15]. Там она объясняется тем, что поэт предполагал знакомой своим слушателям ту сагу, которую он затрагивал в своих заключительных намеках; не следует ли допустить того же и здесь?

Этим поставлен вопрос: из какой поэмы раньше 467 г. (года постановки «Семи вождей») могли афиняне знать о подвиге Антигоны? Спешу оговориться, что этот вопрос требует гораздо более ограничительного ответа, чем если бы речь шла об источнике самого Эсхила. От поэта можно ожидать