Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Что сказать? Всю тему своего героизма, всю правду Эринии. Да, она могла нарушить тот закон:

Затем могла, что не Зевес с Олимпа

Его издал, и не святая Правда,

Подземных сопрестольница богов.

А твой приказ – уж не такую силу

За ним я признавала, чтобы он,

Созданье человека, мог низвергнуть

Неписаный, незыблемый закон

Богов бессмертных. Этот не сегодня

Был ими к жизни призван, не вчера:

Живет он вечно, и никто не знает,

С каких он пор явился меж людей.

И вечным, подобно ему, будет и тот голос смелого и гневного протеста, который здесь впервые прозвучал в его защиту из уст первомученицы Антигоны.

Но не Креонту это понять. Как человек строгого, неумолимо последовательного ума, он давно поборол в себе все смутное и неясное, все иррациональные побуждения души. Самозащиту своей ослушницы он приписывает ее неразумному упорству, пророча ему крутое и быстрое падение… Оправдается ли это пророчество? Увидим. Есть только одна сила, никогда и нигде не изменяющая: это – разум. Только им и должен руководиться мужчина. Антигона – женщина, и побуждения ее – женские. Пока он жив, он не покорится женщине.

Этими гордыми словами он хочет заглушить великодушный протест Антигоны, ее незабвенное слово:

Делить любовь – удел мой, не вражду.

Следующая сцена – ставка с Исменой – по существу ничего нового не прибавляет. Отметим дальнейшее развитие того предварения в ограничивающих и поясняющих словах:

Любовь не словом дорога, а делом, —

и проводим дружелюбным взором кроткую деву, не смущаясь суровостью осуждающих слов Антигоны. Она ей все-таки сестра; вместе они представляют греческую и общечеловеческую женственность в ее лучших сторонах, великодушии подвига и великодушии смирения.

Обеих уводят в одну и ту же темницу в ожидании исполнения кары; настает пора разобраться в науке пережитых сцен.

Что случилось в самом деле? Еще недавно хор воспевал величие человека и его величайшее творение – государство; взять ли ему свои слова назад? Нет; но, видно, есть и кроме «неотвратной» смерти нечто, против чего весь человеческий разум бессилен; это – грех (Ἄτη). Как, если ветер ударит в море, первая поднятая им волна поднимает другую, эта – третью и далее – так и в цепи поколений совершённый отцом грех подвигает на грех его сына и далее, пока весь род, зараженный отравой, не исчезнет. Только Зевс безопасно царит в небесной высоте, недоступный греху, разрушающему роды смертных; нам же дано роковым спутником вожделение (ἐλπίς), делающее нас игралищем Эротов. Вожделение, эмоциональная часть нашей души, это и есть та легкозаразимая почва, на которой всходят всё новые и новые побеги греха. И никто от него не предохранен, никто:

          Бди, борись – все тщетно:

Настанет твой день – в сети падешь ты Кары!

И это – всё, что фиванские старцы извлекли из происшедшего? Да, пока это всё. Нерушимо стоит кумир государственности и разум, воздвигший его; ослушание Антигоны объясняется тем, что она – дочь Эдипа и внучка Лаия, прародителя греха в роде Лабдакидов. Правда Эринии еще не взошла для аполлоновского ума советников Креонта; подождем – ее час уже недалек.

* * *

Содействует его наступлению противник Креонта в следующем, третьем действии – Гемон. Мы знаем, что он – единственный сын Креонта, и мы знаем также, почему он стал единственным.

О цели его появления нетрудно догадаться. Он – жених Антигоны: ясно, что он пришел просить за нее. Так полагают старцы, и Креонт им не возражает. Напротив, все его обращение к сыну рассчитано на то, чтобы противодействовать его любви к Антигоне. Она ему невеста, но зато он отец: невеста заменима, отец – нет. Сыновний долг послушания – залог государственного благозакония; пусть он поймет это, поймет его, Креонта, царскую обязанность поддерживать это благозаконие, тогда ему легче будет пожертвовать своей любовью.

Но он ошибся: Гемон не за Антигону пришел просить, а за него, Креонта. Он пришел ему сообщить нечто, чего Креонт не знал, – а именно: что в этом деле государство в лице своих отдельных членов не за него, а против него:

          Все ее жалеют,

Все говорят: «Ужель погибнет та,

Что гибели всех менее достойна?

Ужель за подвиг столь прекрасный – кару

Столь жалостную понесет она?

Ту, что, родного брата в луже крови

Найдя, непогребенным не снесла,

Не потерпела, чтоб от псов голодных

Он поруганье принял и от птиц —

Ее ль златым мы не почтим венком?»

Так глухо бродит темная молва.

Здесь разгар трагизма для Креонта; что сын против него – это еще полбеды: он ведь не знает, чем кончится эта вражда. Но государство! До сих пор он жил в убеждении, что действует не только для блага государства, но и в согласии с ним; теперь вторая часть этого положения оказывается ошибочной. Возникает мучительный для законного царя, ставленника народа, вопрос: будет ли еще законом тот приказ, который издан пусть для блага народа, но вразрез с его волей? Ведь не забудем: Креонт – не тиран; смысл его требования гражданского послушания дан им в словах:

Кого народ начальником поставил,

Того и волю исполняй – и в малом,

И в правом деле, и… во всех других.

Нет, он не тиран, а монарх-демократ. И вот народ в этом деле против него; что же остается? Остается – знаменитая формула просвещенного абсолютизма: «Ради народа – против народа». Она не произносится ясно, но лежит в основе настроения Креонта в его знаменитом споре с сыном:

Креонт. Народ ли мне свою навяжет волю?

Гемон. Ты ныне слово юное сказал!

Креонт. Своей мне волей править иль чужою?

Гемон. Единый муж – не собственник народа.

Креонт. Как? «Мой народ», – так говорят цари!

Гемон. Попробуй самодержцем быть в пустыне! —

т. е. после того, как народ отшатнется от тебя и ты останешься один… Да, но ведь он не один: у него есть, во-первых, боги, оскорбленные врагом своей отчизны, а во-вторых, он сам, его царская совесть, внушившая