Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

владениях – крамола религиозная, крамола политическая; его царский долг велит ему ее уничтожить всеми мерами устрашающей строгости – вот ради чего горят костры на городских площадях веселой Фландрии и на Пласа Майор его благочестивой столицы:

Народ чумою ереси отравлен,

Растет восстанье в Фландрии моей —

Пора настала. Исступленье кары

Пусть вразумит заблудших. Ту присягу,

Что все цари дают Христовой веры, —

Ее сдержу я завтра. Беспримерна

Суровость будет моего суда.

И когда ему говорят об ужасах его правления, о кроткой мудрости других времен, об отеческом отношении правителя к своим подданным, – он отвечает:

Но никогда, поверь мне, не настанет

Та человечность будущих веков,

Если во мне не хватит силы духа

Принять проклятие моих времен.

И он – государственник, не признающий голоса сердца там, где сказала свое слово государственная мудрость; и он – человек-закон, если не волею народа, как в демократической монархии Софокла, то Божьей милостью. А впрочем, и народной волей – его народ, народ испанский, его признает. И, наконец, еще одну черту разделяет он со своим греческим первообразом – ту, без которой он не был бы трагическим героем. На нее ему там же указывает его смелый собеседник Поза:

          Но жаль!

Когда из рук Творца ты человека

Приял, прияв же, превратил его

В рук собственных созданье – ты ошибся

В одном: ты сам остался человеком

Из рук Творца!

В этом зародыш его гибели. События сплетаются у Шиллера сложнее, ясность основной идеи затемнена побочными мотивами и эпизодами, но исход тот же: и Филипп доживает век бедным и бессильным призраком, склонив свою гордую выю под ярмо великого инквизитора.

* * *

Вот как понял и изобразил поэт немецкой свободы, идя по стопам Софокла, правду Креонта – ту правду, против которой он борется всеми силами своей души.

Мне вспоминаются по этому поводу слова Фр. Ницше («Утренняя заря»): «Чтобы измерить природную тонкость или тупость также и самых умных людей, следует обратить внимание на то, как они понимают и передают мнения своих противников: при этом обнаруживается природная мера каждого интеллекта. Совершенный мудрец бессознательно возвышает своего противника до идеальных размеров и делает его оппозицию свободной от всех изъянов и случайностей; и только тогда, когда этот его противник стал богом со сверкающими доспехами – только тогда он вступает с ним в бой».

Так поступил и Софокл, – но только, думается мне, не бессознательно, а вполне сознательно. На это мнение меня наводит одно место из его трагедии – начало слова самого страстного поборника правды Антигоны Гемона, в котором он отвечает на речь своего отца за государство и его разум:

Ах, разум, разум… Да, отец мой, высший

То дар богов для смертных, спору нет;

И что не прав ты – это доказать

Не в силах я – и не хочу быть в силах,

Но и в противном мненье правда есть.

Эти слова для нас обязательны. Следуя указанному пути, и мы, скромные толкователи поэта, должны освободить созданный им героический образ Креонта ото всех изъянов и случайностей, представить его богом со сверкающими доспехами – для того чтобы затем всеми силами своей души бороться с ним и с его правдой.

V. Трагедия чести. «Аянт-биченосец»

I

«…Да, – сказал Симонид, – великое дело честь! В стремлении к ней люди всякий труд берут на себя, ни перед какой опасностью не отступают. И мне думается, что именно этим муж отличается от прочих живых существ – своим стремлением к чести. Ведь в самом деле: еда, питье сон, любовные утехи – всем этим, насколько я понимаю, одинаково наслаждаются все твари; любовь же к чести не врожденна ни бессловесным животным, ни даже всем людям. А те, в кого природа вселила жажду чести и хвалы, – это именно те, которые больше всего возвышаются над животными и заслуживают имени уже не просто людей, а именно “мужей”».

Таковы мысли, развиваемые у Ксенофонта устами поэта и мудреца Симонида в седьмой главе его маленького диалога «Иерон». И нет сомнения, что с ним согласилось бы большинство тех, к которым относится почетное наименование «мужей», уже начиная с древнейших, с гомеровских времен. Тут мы имеет такой пример, рядом с которым блекнут все остальные, – пример самого Ахилла. Дилемму своей жизни он знает из уст своей вещей матери:

Жребий двоякий меня ведет к гробовому пределу.

Если останусь я здесь, пред градом троянским сражаться,

Нет возвращения мне, но слава моя не погибнет;

Если же в дом возвращусь я, в любимую землю родную,

Слава моя погибнет, но будет мой век долголетен.

И все же он не колеблется даже ценою долговечности купить славу. Конечно, не в этом последнее слово «Илиады»; но здесь говорить об этом не приходится, так как ее последнее великое слово, развиваемое Ахиллом 24-й песни, во все времена было недоступно пониманию большинства не только людей, но даже и ксенофонтовских «мужей».

Так было на заре греческой жизни, так было и на закате ее. Как ни опустились Graeculi в римские времена, в одном им даже к эпохе Горация нельзя было отказать:

Греков и творческим духом, и речью изящною муза

Благословила за то, что одной они жаждали чести.

Так говорит про них римский поэт.

Но если честь как таковая во все времена оставалась путеводной звездой греческой жизни, то представление о ней сильно изменилось между эпохой, когда певцы-гомериды пели о витязях троянской войны, и эпохой, когда Зенон и Хрисипп под колоннадами «Пестрой стои» просвещали свою молодежь в духе почерпнутой из природы нравственности. Говоря кратко, мы имеем дело с двумя представлениями, внешним и внутренним, и на рубеже между обоими стоит «трагедия чести».

У Гомера – и в этом ключ