Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

самого себя. Другими словами: между обидным для Аянта приговором вождей и его самоубийством поэт «Малой Илиады» вставил еще одно звено, которого не знает поэт «Эфиопиды», и это звено – позорный поступок самого Аянта. Приговор вождей отнял у Аянта только внешнюю честь, олицетворенную в доспехах Ахилла; это было обидой, но не более – и за эту обиду он решил отомстить своим врагам, но не лишить себя жизни. План мести, однако, не удается: исступленный герой обращает свой ретивый меч против беззащитных животных. Этим он опозорил себя – именно он себя, а не другие его; отныне он стал посмешищем для своих товарищей. Вот этого-то позора, этой потери внутренней чести он не может вынести: прозрев, он сам с собою кончает.

«Малая Илиада» – сравнительно поздняя поэма; она была составлена около середины седьмого века до Р. Х., в эпоху наибольшего влияния Дельфов и религии Аполлона. Поэтому вполне возможно допустить, что ее поэт ввел этот новый элемент, чтобы на нем произвести метаморфозу понятия чести, оторвать ее от внешнего символа и перенести в самое сердце, в самую душу человека. Но, конечно, не обладая самой поэмой, трудно утверждать наверное, какие были замыслы у ее поэта. А впрочем, даже если бы наше предположение оказалось ошибочным, все-таки то построение эволюции чести, которое мы здесь допускаем, остается в силе; придется только критический пункт отнести к более позднему времени и приписать ту заслугу, о которой идет речь, уже не автору «Малой Илиады», а Софоклу.

* * *

К нему мы сейчас перейдем; хронологическая последовательность требует, чтобы мы сначала коснулись двух других поэтов, писавших раньше Софокла; это были Пиндар и Эсхил. Из них Пиндар, несомненно, примыкает к «Эфиопиде», а не к «Малой Илиаде». На первый взгляд это может показаться странным: ведь он был певцом Аполлона, пророком аполлоновской религии и морали. Да, конечно; но в то же время он был другом рыцарской Эгины и упоминал об Аянте в одах, посвященных эгинетам; а эти последние благоговели перед памятью своих родных героев-эакидов, к числу которых принадлежал и Аянт. Вполне понятно поэтому, что вариант, согласно которому Аянт опозорил себя бессмысленным актом мести, был для Пиндара неприемлемым. Мало того, даже вариант «Эфиопиды», согласно которому Аянт был обижен приговором товарищей-вождей, показался Пиндару нуждающимся в поправке. Быть не может, чтобы это был открытый, искренний, честный приговор. «Речи – лакомство для завистливых; зависть же всегда уязвляет одних только добрых, против худых она не выступает. Зависть сразила и Теламонова сына, заставив его броситься на свой меч. Да, безъязычного мужа, хотя и с храбрым сердцем, забвение окутывает в прискорбном споре; зато лоснящейся лжи предложена величайшая награда. Так и тогда данайцы в тайных голосах почтили Одиссея; Аянт же, лишенный золотых доспехов, добровольно пошел навстречу смерти».

«В тайных голосах» – что это значит? Всегда в истории развития государств тайное голосование было оплотом демократической свободы; и всегда оно именно поэтому было ненавистно аристократам. Одиссея поэты охотно изображают «угодником народа»; не хочет ли Пиндар сказать, что именно он ввел здесь тайное голосование? И не хочет ли поэт-аристократ именно указанием на неправедный суд, свершившийся под покровом тайны, заклеймить это антипатичное ему учреждение? Это вполне возможно; но возможно также, что поэт имеет в виду тайные злоупотребления, допущенные судьями и давшие Одиссею незаконный перевес, – злоупотребления, лежавшие, разумеется, на ответственности Атридов как председателей суда. Так во всяком случае понял дело Софокл, как видно из сцены спора Тевкра и Менелая:

Тевкр. Судом кривым ты оскорбил его.

Менелай. Вините судей; я тут непричастен.

Тевкр. Всегда злодейство тайною красно!

Во всяком случае для нас это – темное место.

* * *

Но Пиндар вообще не идет дальше кратких намеков, из которых вышеприведенный – самый интересный. Гораздо более красноречивым свидетелем был бы для нас Эсхил, если бы его поэтическая обработка предания о смерти Аянта нам была сохранена. По своему обыкновению он посвятил ему трагическую трилогию, из которой мы с уверенностью можем назвать первые две драмы и с большим правдоподобием – третью. Сохранившиеся отрывки немногочисленны, но не лишены интереса: к ним можно присоединить два-три намека грамматиков. Посмотрим, насколько они дают нам возможность восстановить фабулу Эсхиловой «Аянтиды».

Первой частью была трагедия, озаглавленная «Суд о доспехах» (Ὅπλων κρίσις). К ее восстановлению мы привлекаем – кроме скудных греческих источников – еще отрывки, правда, тоже скудные, драмы «Armorum judicium» римского трагика Пакувия. Но уже из греческих источников видно, что в трагедии выступала Фетида: красивое место из ее речи мы приведем ниже. Кроме него сохранилось, благодаря пародии Аристофана («Ахарняне») приветствие этой богини лицом, которое – как замечает схолиаст на это место – предлагает ей предоставить суд вышедшим вместе с нею из морской глубины нереидам:

Ты в сонме дев, Нереем порожденных,

Почтеннейшая, старшая сестра…

Конечно, Фетида отказалась, ссылаясь, вероятно, на то, что судить человека могут только лучшие из равных ему, как это установила позднее Афина в «Евменидах» того же поэта.

По-видимому, из этого ответа Фетиды нам сохранены два стиха в переделке Пакувия:

Кто ближе всех к соперникам стоит,

Тем и суда я власть предоставляю.

Так устанавливается суд из лучших ахейских вождей. Но всё же и нереиды не могли быть вызваны без причины; полагаю, что они образовали хор трагедии. И здесь аналогией могут служить только что названные «Евмениды»: судят Ореста ареопагиты, но хор образуют не они, а те богини, которые дали свое имя трагедии.

Итак, установление суда Фетидой – первая часть трагедии; к ней принадлежат еще следующие стихи, тоже известные в переводе Пакувия:

Ты справедливо требованье ставишь: Пусть пред судом присягу даст судья.

О том, как любил наш поэт освящать формальности судопроизводства своих времен ореолом героической эпохи, тоже свидетельствуют всё те же «Евмениды»; здесь требование ставил, надо полагать, Аянт, а Фетида, установительница суда, признала его справедливым.

Вторую и главную часть трагедии составлял самый суд – и прежде всего речи Аянта и Одиссея. Это, к слову сказать, знаменитая на все времена тема: самая пространная ее разработка нам сохранена в «Метаморфозах» Овидия. Нам она неприятна: ласковая красота гомеровских героев теряет от того, что каждый выставляет на вид собственные достоинства и старается унизить своего соперника. Делать нечего: тут сказался, в противоположность к наивной Ионии, характер споролюбивых Афин.

Первым говорил Аянт. О чем? Обо всем, начиная