Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

существом; а раз она есть, он имел право воспользоваться ею и для другой цели. Она предлагает Одиссею показать ему врага воочию. Одиссею это предложение не по душе: к естественному ужасу, который всем внушает близость безумного человека, присоединяется и характерное именно для Одиссея благородное сострадание к падшему врагу, и читатель не преминет запомнить его прекрасный ответ на испытующий вопрос богини:

Афина. Смех над врагом – не всех ли он отрадней?

Одиссей. Не для меня; оставь его в палатке!

Но Афина настаивает на своем: безумный Аянт является на ее зов с бичом в руке, тем самым, которым он истязал своих мнимых врагов внутри палатки. Происходит сцена, надолго оставшаяся в памяти у греков и доставившая всей трагедии Софокла отличительное наименование «Аянта-биченосца». Аянту Афина является воочию; в своем безумном экстазе он видит то, что скрыто от взора обыкновенного смертного. Так точно ведь и обезумевший Орест в «Хоэфорах» Эсхила видит воочию своих мучительниц Эриний, которых не видят прочие люди. И для Аянта Афина была Эринией, хотя он этого и не признает: напротив, он исполнен благодарности к своей «союзнице». Союзнице! От зрителя не должна была ускользнуть трагическая ирония этой иллюзии. Когда-то она действительно – как валькирия битвы – была ему союзницей и он в своем гордом самомнении отверг ее союз; теперь, в безумной ночной расправе, она вела его на гибель, а он чувствует себя душевно обязанным и благодарным ей. Здесь двойная религиозно-нравственная наука. Первая может быть выражена словами хора из «Антигоны»:

Благодать во зле мы видим,

     Когда ослепленный ум

     В гибель бог ввергает.

Вторая, особенно знаменательная для религиозной морали греков, – словами Дария из «Персов» Эсхила:

Если сам ты зло замыслил – бог поможет в нем тебе.

Она в связи с исконно греческим убеждением в независимости нравственного закона от богов. Человек должен сам знать путь добра и следовать ему: тогда бог благословит его. Если же он добровольно избрал вместо него путь зла, бог и тут будет ему содействовать, чтобы сделать его гибель тяжелее, быстрее, внушительнее. Так и здесь. Аянт должен был собрать все силы своего духа, прежде чем вступить на ту роковую стезю, на которой он потерял свою истинную честь; но раз он дал себя увлечь жажде мести, богиня не только не удерживала его, а напротив:

Властным манием своим все глубже

В сеть бедствия безумца завлекала.

Все это представлялось уму зрителя этой потрясающей сцены; но более всего – общая картина преходящести и тщеты человеческих дел в сравнении с алмазной несокрушимостью тех высших сил, которым они подвластны:

          Все мы,

Все, что землею вскормлены, не боле

Как легкий призрак и пустая тень.

Так настроен и Одиссей. Он не зачитывает своему врагу тех бешеных угроз, которые он в своем безумии произносил против него; не потому, что этот враг невменяем – он и в здравом уме не будет ласковее, – а потому, что возвышенной душе Одиссея все эти уколы личной вражды кажутся мелочными в сравнении с общечеловеческою участью, отразившейся перед его глазами на судьбе Аянта, каким он был и каким он стал.

Таково содержание и нравоучение пролога.

В нем нас более всего пленяет его герой Одиссей. Не часто встречаем мы в античной трагедии такой образ – образ человека, стоящего душою выше волнующих трагедию страстей, человека, с которым зритель невольно роднит самого себя, потому что видит в нем не только опыт жизни, но и то, что только у сильных характеров является плодом этого опыта, – истинную, просветленную доброту. И тут нам приятно удостоверить, что наш поэт почерпнул и этот свой образ из той же сокровищницы, из которой он так любил черпать. Благородное отношение Одиссея к Аянту было предуказано Софоклу Гомером в той упомянутой уже нами патетической сцене «Одиссеи», где спустившийся в преисподнюю герой встречает среди других душ и Аянта, ласково заговаривает с ним, но не получает ответа от застывшего в своей непримиримости врага.

Такие характеры, как Одиссей, в драматургическом отношении как нельзя лучше приспособлены, чтобы служить, если можно так выразиться, рамкой для разыгрывающегося в трагедии действия. Теперь мы с ним прощаемся, и надолго; весь пафос драмы развернется без него и помимо его. Но мы чувствуем его позади событий; мы знаем, что он тут и что он явится разрешить задачу, когда она станет неразрешимой для замешанных в ней лиц.

* * *

После пролога довольно продолжительная пауза. Чем она была заполнена на сцене античного театра, мы не знаем; быть может, ничем. Но предполагается происходящим многое. Там, в палатке, Аянт медленно приходит в себя: из-за багрового тумана все яснее и яснее выплывает безотрадная действительность, сладострастие безумной мести сменяется свинцовым гнетом неизгладимого позора:

Тут с криком бешеным главу свою

Ударил он и грохнулся меж трупов

Зарезанных баранов и быков —

Развалиной среди развалин мести.

Быстрее движутся события в ахейском стане. Одиссей принес своим товарищам два известия: первое, что виновником резни был действительно Аянт, как они и подозревали; второе, что истинным смыслом его безумного деяния было не причинение войску материального ущерба уничтожением его добычи, а – как его научила богиня и доказали подслушанные речи самого Аянта – убийство своих товарищей по оружию. Только это второе известие и является действительной новостью для вой ска; а так как именно оно и возбуждает против Аянта, живого и мертвого, ярость ахейцев и их вождей, то можно спросить, почему Одиссей, раз он питал сострадание к Аянту, не умолчал о нем – ведь без него оно так и осталось бы тайной. Прямого ответа на этот вопрос мы не получаем: античная трагедия оставляет много таких пробелов в закулисных мотивировках, но обыкновенно дает нам возможность их заполнить. И вот мне думается, что Одиссей сообщил всему войску лишь первое известие – виновность Аянта в избиении стад не могла быть скрыта; второе же известие он, по долгу вестника совета, сообщил лишь последнему. Это видно из того, что воины хора, являясь к Аянту из ахейского стана, знают только про первое известие и никак не могут объяснить себе его; напротив, Менелай и Агамемнон отлично осведомлены также и о сокровенном замысле Аянта. Но, конечно, мало-помалу истина должна была просочиться и