Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Он вспыльчив был всегда; теперь и старость

Его гнетет и поводом ничтожным

Склоняет к гневу; в завершенье землю

Покину я, взамен свободной доли

Рабом поставленный из уст отца.

С другой стороны, Тевкр принадлежал к тем героям Эсхила, которыми он наиболее гордился, как видно из его слов в «Лягушках» Аристофана (говорится о Гомере):

Ему следовал я, и в мечтаньях своих создавал богатырскую доблесть

И Патроклов и Тевкров, ретивых как львы, в назидание гражданам нашим,

Чтоб стремились на них походить и они, когда голос трубы призовет их.

И, наконец, мы знаем, что Пакувий, – правда, скорее по Софоклу, – в своем «Тевкре» описал именно те события, о которых пророчит сам себе герой. Его трагедия, – из нее сохранилось сравнительно немало отрывков, – пользовалась в Риме большой славой; еще Цицерон («Об ораторе») с наслаждением вспоминает виденное им представление, как у Теламона горели глаза в то время, когда он отвергал своего побочного сына за его мнимое предательство. Отзвуки этой трагедии мы находим в заключительных стихах оды Горация к Планку:

          Покидал ведь отца с Саламином

          Тевкр непреклонный – и все же листвою

Тополя кудри, вином увлажненные, бодро венчал он.

          Так огорченных друзей утешая:

Други! Куда нас направит – отца оно ласковей – счастье,

          Смело туда мы пойдем без оглядки.

Нет вам беды, пока Тевкр ваш правитель и Тевкр ваш гадатель.

          Слово вещал непреложное Феб нам,

Что нам на новой земле Саламин обновленный воскреснет.

          О храбрецы! Ведь немало невзгод мы

Вместе изведали! Ныне вином прогоняйте заботы,

          Завтра – вперед в беспредельное море!

* * *

Если бросить взгляд назад на восстановленную нами по мере возможности «Аянтиду» Эсхила, то вне всякого сомнения окажется один результат: в построении фабулы поэт примыкает к «Эфиопиде», а не к «Малой Илиаде». И у него причиной самоубийства героя является только поражение в суде о доспехах, а не позорное нападение на ахейские стада; и у него приговор в суде произносится на основании решения троянских пленников, а не троянских девушек на стене города. А это значит, что в самом понимании чести в этой трилогии Эсхил стоит на гомеровской почве, отождествляя честь с ее внешним символом. Припомню сохраненные нам счастливой случайностью предсмертные слова Аянта:

Нет для души свободной палача

Столь бешеного, как бесчестья жало.

Бесчестье же в данном случае состояло исключительно в утрате доспехов Ахилла, объявленных наградой «лучшему» из ахейцев. Все же я недаром прибавил оговорку: «в этой трилогии»; было бы ошибочно полагать, что поэт вообще не возвысился над внешним пониманием чести. Против этого предположения протестует один из величайших созданных им образов – образ царя-прорицателя Амфиарая, о котором он говорит в своих «Семи вождях»:

Он быть желает лучшим, не казаться.

«Семь вождей» была последней трагедией его «Фиваиды», поставленной в 467 году; следует ли допустить, что «Аянтида» была поставлена раньше? На это указывает одно обстоятельство: нереиды, составлявшие хор «Суда о доспехах», появляются вместе с Фетидой, приводящей в движение действие, – другими словами, трагедия начиналась с появления хора, без пролога, как в древнейших трагедиях Эсхила: «Персах» и «Просительницах». Не следует ли допустить, что «Аянтида» была поставлена непосредственно после Саламинской победы в 480 году? Мне кажется, это вполне вероятно: ведь победа была одержана у того же самого острова, родным героем которого был Аянт. Теперь прошу припомнить молитву спартанского царя Архидама перед осадой Платей в начале пелопоннесской войны (у Фукидида): «Боги и герои, блюдущие платейскую землю… В этой земле наши отцы, помолившись вам, одолели персов, и вы предоставили ее благосклонною эллинам для брани». Не ясно ли, что и перед Саламинским сражением эллины помолились саламинским богам и героям и, главным образом, Аянту, чтобы они предоставили свой остров и его воды благосклонными эллинам для их брани с персами? И что, стало быть, сама победа должна была быть приписана благословению – скажу больше: содействию Аянта, «оплота ахейцев»? Эсхил, сам сражавшийся под Саламином, должен был почувствовать потребность воздать и со своей стороны благодарность своему покровителю Аянту. Думаю, что лучшего повода для создания «Аянтиды» и представить себе нельзя. А если это так, то примкнуть к «Эфиопиде» было для Эсхила так же обязательно, как и для Пиндара: раз трилогия была создана в честь Аянта, то ни о каком позорящем поступке героя, ни о какой потере внутренней чести не могло быть и речи. Религиозный интерес поэта-жреца стоял выше интереса нравственного: «Аянтида» Эсхила не была трагедией чести, это была лишь трагедия жизни саламинского героя.

Не могу не указать тут на еще одну черту, получающую при указанных условиях неожиданное и очень красивое освещение. Как известно, дельфийский Аполлон в освободительной войне играл очень двусмысленную роль, сочувствуя персам и запугивая эллинов своими прорицаниями: лишь после блестящих греческих побед он вновь присоединился к своим. Теперь сравним начало «Аянтиды» с ее концом. Началом была – после вступительной песни нереид – речь Фетиды, посвященная памяти сына, которого убил стрелою Париса Аполлон. Из нее нам сохранились следующие прекрасные стихи, в которых Фетида вспоминала о своей свадьбе с Пелеем, почтенной самими богами и в их числе – прорицателем Фебом:

От сына – счастье предвещал мне он:

И долголетен будет, и свободен

От всех болезней он… Чего-чего

Не говорил он про судьбу мою,

Взлелеянную божией любовью!

И в завершенье даже гимн священный

Пропел он льстиво, радуя меня.

И мнила я: глагол правдивый Феба

Пророческой исполнен благодати.

И что же? Мой певец, мой сотрапезник,

Мой прорицатель – собственной рукою

Убил коварно сына моего!

За эти слова Платон в своем «Государстве» упрекает Эсхила, находя их несовместимыми с благочестием, что вполне понятно, так как его точка зрения – абсолютная, а не историческая. Но последней трагедией трилогии были «Саламинянки» – и теперь мы можем утверждать с уверенностью, что они были посвящены прославлению острова и его святынь. Требовалось божество для их освящения, подобно Афине в «Евменидах»; кто же им был? Вспомним вышеприведенные стихи Горация:

          Слово вещал непреложное Феб нам,

Что нам на новой земле Саламин обновленный воскреснет.