Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

с явным и намеренным намеком на заключительные слова Аянта. Итак, понятие благородства не покрывается понятием чести? Можно во всем следовать пути чести, и все-таки уклониться от пути благородства? Вопрос только ставится – не Аянту на него ответить; не без умысла скажет он к концу сцены:

Пора ученья для меня прошла.

Любовь вступила в пленительный союз с жизнью; Аянт последует за честью в лоно смерти.

Все же он не остается бесчувственным к словам своей подруги, хотя и скрывает свое отношение под маской напускной суровости; он подумает и о правах любви, но лишь постольку, поскольку это ему дозволит честь. Он требует к себе своего малютку-сына; чего он хочет от него? Он говорит это сам:

Его увидеть и благословить.

Перед нами второй трогательный контраст нашей трагедии: суровый до жесткости отец-воин и его дитя. И эту сцену мы уже имели в греческой поэзии: всякий зритель Софокла вспоминал о прощании Гектора с маленьким сыном Астианактом и понимал естественную зависимость трагика как дань почтения родоначальнику античной поэзии вообще. Действительно, различие перевешивает сходство. Любимец богов Гектор доверчиво поручает своим покровителям драгоценнейшее сокровище своей жизни:

Зевс и бессмертные боги! О, сотворите, да будет

Сей мой возлюбленный сын, как и я, знаменит среди граждан!

Мятежный Аянт за ним не последует; недаром говорит он про себя в другом месте:

Богам я не должник. Запомни это.

Свое благословение он обращает непосредственно к сыну, вполне уверенный, что предсмертные слова отца будут ему переданы в свое время. Звучит оно гордо:

Мой сын, счастливей будь отца, но в прочем

Ему подобен – и дурным не будешь.

Приличествует ли обесчещенному такая гордость? При данной обстановке – да. Всегда понятие чести в своем последовательном развитии ведет к признанию догмата, что бесчестие смывается добровольной смертью, что «мертвые срама не имут». Именно твердое и неуклонное решение последовать зову чести в обитель смерти дает Аянту право говорить с сыном так, как он говорит. Пусть он своей смертью лишает сына многих выгод жизни; зато он ему оставит не запятнанное позором имя. И Аянт знает, что для его сына это самое драгоценное наследие. А впрочем, как уже было сказано, он заботится по возможности и о выгодах жизни. Своего сына он оставляет на попечение своего брата Тевкра, столь же преданного, сколь и мужественного человека; выросши под его крылом, Еврисак станет кормильцем и заступником и своих дедов, и своей матери. Это – все, что он может сделать для них.

Теперь бремя жизни сложено; остается принять смерть. Аянт запирается в своей палатке; действие кончено, наступает жуткая, томительная пауза.

* * *

В следующей хорической песни, заполняющей антракт, мы имеем дело с одной условностью античной драмы. С тех пор как хор перестал быть носителем действия трагедии, его песни стали к этому действию в более внешние отношения. Чаще всего они были лирическим преображением какого-нибудь момента предыдущего действия, но не обязательно последнего момента. В нашем случае Аянт предстал перед нами в трех моментах: 1) как безумный – в первом разговоре Текмессы и хора; 2) как обесчещенный – в лирической сцене и 3) как готовящийся умереть – в последнем диалоге. Казалось бы естественным, чтобы хор в своих размышлениях остановился на последнем моменте, под впечатлением которого находится зритель; на деле же поэт избрал первый. Лирические размышления хора имеют своим предметом безумие Аянта, в действии уже прошедшее. Это, если угодно, нарушение драматической последовательности; оно встречается у Софокла редко, но все же встречается. Так и в первом стасиме «Царя Эдипа» первые пары строф имеют точкой исхода неизвестность, кто бы мог быть убийцею Лаия, несмотря на то, что непосредственно перед тем Тиресий совершенно определенно этого убийцу назвал. В этих строфах мы имеем, таким образом, лирическое преображение того настроения, в котором находился хор до прихода Тиресия.

Также и здесь мы должны перенестись душою обратно к тому моменту, когда хор получил уверенность в безумии Аянта. С этой оговоркой наша песнь – прекрасная думка, плач ратников-товарищей о своем обезумевшем вожде.

Тем временем внутри палатки продолжается действие – но глухо, безгласно, в одинокой душе героя. Сначала, под влиянием первой слабости, он просил у товарищей смерти; теперь он знает, что ему не только придется принять ее от собственной руки, но даже против воли окружающих – они все заодно с любовью и жизнью, все в заговоре против него. Надо обмануть их дружелюбную бдительность. И вот Аянт, этот прямодушный, бесхитростный Аянт, никогда никого в жизни не обманывавший, решается один раз – в первый и последний раз – прибегнуть к этому не свойственному его природе средству, чтобы добыть себе свободу смерти.

Неожиданно для всех он выходит к своим ратникам – спокойный, ласковый. Правда, меч в его руках может внушить беспокойство, но он его тотчас рассеивает: это – тот самый проклятый меч, который он некогда получил в дар от ненавистного врага, Гектора… Нам тут не без боли припоминается светлая страница из «Илиады», поединок обоих героев и обмен дарами:

Бились герои, пылая враждой, пожирающей сердце,

Но разлучились они, примиренные дружбой взаимной.

Куда девались эти ясные, рыцарские чувства!.. Но как бы там ни было, не на счастье получил Аянт от врага этот подарок; он хочет зарыть поглубже в землю орудие своего позора, хочет очиститься от гнева преследующих его богов и принести им умилостивительную жертву, с тем чтобы впредь ласковее относиться к властителям, и небесным, и земным. Его речь полна недомолвок и двусмысленностей: но от Аянта никто не подозревает обмана – даже тогда, когда он прощается со своими в следующих зловещих словах:

Простите. В путь отправлюсь неизбежный.

Вы ж воле следуйте моей – и скоро

Услышите, взамен гнетущих бедствий,

Благую весть спасенья моего.

Нужна ли была эта сцена притворства? Если рассуждать трезво и сухо – нет. Если бы Аянт хотел только освободиться от ненавистной жизни, он мог бы это сделать в любую минуту, воспользовавшись первым утомлением заботливого внимания Текмессы. Так, думаю, поступил бы современный, духовно обнищавший человек; не мог так поступить человек античной религиозности, благоговевший, подобно Аянту, если не перед властителями Олимпа, то перед богом в