Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Мы видели, что это понятие постепенно освобождалось у древних греков, как душа от плоти, от того внешнего символа, с которым оно вначале отождествляется. В «Илиаде» мы имеем еще полное отождествление; «Эфиопида» идет по ее следам; «Малая Илиада», скорее бессознательно, делает попытку перехода к более духовному пониманию; сознательно и беспощадно последовательно проводит новую идею Софокл.

Не лишение доспехов ведет Аянта на стезю смерти: причина его самоубийства – его собственный безумный поступок, которым он сам себя опозорил.

И не диво: сильнее та рана горит,

Что своей же рукою себе ты нанес,

          А не принял от вражьей десницы, —

поясняет Текмесса, устраняя этим ненужный для земной причинности «закон двойного зрения».

Итак, честь утеряна; спрашивается, может ли она быть восстановлена иначе, чем путем смерти? Гёте сказал в подобном случае:

Честь ты утратил?

Много утратил;

Славу добудь!

Быть может, он прав. Но его правда – для натур гуманных; Аянт же – натура героическая. Его всего наполняет идея чести, он только ею и живет; Текмесса его не понимает, но Лукреция бы поняла. Для него возможен только один ответ: только смертью может быть смыто бесчестие.

А затем третий вопрос: обязательно ли смывается бесчестие добровольной смертью? Атриды это оспаривают, полагая, что позор и мертвого переживает: но в конце концов они должны уступить и гуманное толкование берет верх.

Понятно ли это нам? Полагаю, что да – по крайней мере всем тем, в ком жива идея чести. Не скажу, чтобы таковыми были все честные люди. Если трагедию чести создал Софокл, то ее комедию написал Зудерман. Комедия Зудермана обошла все сцены, трагедия Софокла осталась достоянием филологов. Зудерман много ласковее Гёте; мораль его комедии: «Честь ты утратил? Пустяк утратил: не обращай внимания!» Рецепт для доказательства простой: изобразите представителями чести людей, соединяющих внешнюю корректность с внутреннею пустотой, – и дело будет сделано.

Откуда взялась честь? По мнению многих, это – понятие рыцарское, средневековое, столь же устаревшее, как и панцири и шлемы, которые украшают наши музеи. Не говорим уже о тех, которые по своей исторической невменяемости объявили понятие чести «буржуазным». От таких-то заблуждений и их практических последствий и спасет внимательное изучение античности. Нет: чувство чести не связано с той или другой преходящей эпохой жизни европейского человечества: как бы ни были преходящи его внешние проявления – само оно принадлежит к гранитному кряжу нашего нравственного естества и будет жить, пока человек останется человеком. Вот о какой науке гневно рокочут воды Геллеспонта, поныне еще разбивающиеся о курган Аянта на пустынном сигейском берегу.

VI. Трагедия правды. «Филоктет»

I

Первое слово, с которым к нам обращается зарождающаяся греческая литература, – героический эпос – было в свое время последним словом гибнущей ахейской цивилизации торжествующему и переживающему доро-ионийскому миру; и в этом последнем слове, в этом завещании звучит основной нотой скрытая, но тем более действительная для вдумчивого слушателя антитеза: правдивость и хитроумие, Ахилл и Одиссей. Была ли эта антитеза задумана? И если да, то было ли задумано и то донельзя неутешительное нравоучение, которое заключается в знаменательном противопоставлении гибнущего Ахилла с побеждающим Одиссеем? Будет благоразумнее воздержаться от ответа на этот вопрос: не с этой ведь точки зрения привыкли мы смотреть на «Илиаду» и «Одиссею» – притом не только те из нас, которые не ищут в поэтических произведениях чего-либо кроме эстетических переживаний, но и те, которые в согласии с античною точкою зрения требуют от них также и этических норм и откровений.

Но факт остается фактом: в обоих героях Гомера воплощены оба полюса нравственного поведения человека в отношении правдивости; это заметил еще Платон в своем раннем диалоге «Гиппий меньший». Крайний положительный полюс – это Ахилл, тот Ахилл, который сам сказал про себя («Илиада»):

Тот ненавистен мне, как врата ненавистного ада,

Кто на душе сокрывает одно, а вещает другое.

В его речах нет ничего рассчитанного – они все без остатка вытекают из данного его настроения; думая о них, мы везде можем только спросить «зачем?» и никогда «для чего?». Он резок или ласков в зависимости от того, внушает ли ему его собеседник ненависть или любовь, а не от того, желает ли он его настроить так или иначе. И даже в разговоре с одним и тем же лицом – вспомним о Приаме в XXIV песни – он переходит через все оттенки, отделяющие угрозу от ласки, исключительно под влиянием клокочущего в его бурливой груди аффекта.

Нужно ли доказывать, что Одиссей в этом отношении его прямой антипод? О нем можно сказать наоборот, что в отношении его речей всегда следует спрашивать «для чего?» и никогда «зачем?». Это не значит, чтобы он был неспособен чувствовать и выражать искренно непосредственный аффект; это значит только, что, чувствуя его, он будет его выражать лишь в пределах, дозволенных той целью, к которой он стремится. Все его поведение как неузнанного странника в собственном его доме – не что иное как длительное сдерживание аффектов, гневных ли в общении с женихами, или нежных в беседе с любимой супругой в той незабвенной сцене, где он («Одиссея»):

Глубоко проникнутый горьким ее сокрушеньем,

Очи свои, как железо иль рог неподвижные, крепко

В темных ресницах сковав и в нее их вперив, не мигая,

Воли слезам не давал.

Это касается выражения чувств; это и подавно касается изображения действительности в рассказе – того, что мы обыкновенно разумеем под словами: говорить правду. Можно сказать напрямик: нравственная оценка лжи и правды для Одиссея не существует; выбор между той или другой определяются исключительно расчетом целесообразности. Порицает ли его за это поэт? Никогда. Когда хитроумный скиталец, возвратясь на родину, встречается с Афиной, он и ей – правда, не узнав ее, – преподносит вымышленный рассказ. И что же?

          …С улыбкой ему Афина светлоокая щеки

Нежной рукой потрепала…

«Должен быть скрытен и хитр несказанно тот, кто спорить с тобою

В вымыслах разных захочет; то было бы трудно и богу.

Ты, кознодей, на коварные выдумки дерзкий, не можешь,

Даже и в землю свою воротясь, оторваться от темной

Лжи и от слов двоемысленных, смолоду к ним