Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

законной власти. Главный свой ответ Тевкр приберегает для главного врага, Менелаю же отвечает насмешливо и вызывающе. Пока последний, взбешенный, уходит, возвращается Текмесса, ведя с собой маленького Еврисака. Тевкру приходит мысль воспользоваться их присутствием для настоящего «просительского обряда» (так называемой гикесии): он ставит мальчика у головы мертвого, Текмессу у его ног, дает первому по пряди волос – своих, его собственных и его матери – и велит им ни под каким видом не уходить с места. Для нас это – прекрасная и трогательная живая картина, для греков же она имела и религиозный смысл: описанным обрядом умерший ставился под покровительство Зевса – заступника просителей, и гнев бога поразил бы того, кто осмелился бы его тронуть.

Опасность не заставляет себя долго ждать: на смену брату является сам Агамемнон. Его гневная речь обращена против Тевкра; обвинений против Аянта он не повторяет – они достаточно развиты Менелаем. И тут-то мы слышим главный ответ Тевкра.

Не удостаивая своего противника даже взгляда, он обращается непосредственно к лежащему брату:

Как быстро к мертвым благодарность тает,

Как им охотно изменяют все!

Вот – муж! Его так часто от врагов ты

Спасал, Аянт, своею за него

Душою жертвуя – и хоть бы словом

Он помянул тебя! Исчезло всё.

Красиво и величаво из благодарных и благоговейных слов брата сплетается для Аянта венок чести – тот венок, который должен пережить его и вечным блеском сиять над его могилой. Дадут ли ему только эту могилу?

Тут, наконец, появляется человек, которого мы не видали после первых сцен трагедии, – Одиссей. В силу того авторитета, который ему дают его характер и его заслуги, он в учтивых, но твердых выражениях требует для себя права решить спор. И вот его решение:

Признать я должен, что из всех ахейцев,

Что против Трои двинулись в поход,

Он уступал Ахиллу одному.

Агамемнон, – правда, нехотя, – снимает свое запрещение и уходит. Но это еще не всё:

          Тевкру предлагаю,

Чтоб равносильной дружбе уступила

Недавняя вражда. Аянта тело

С тобою я похоронить хочу,

Весь труд твой разделить, всю чести меру

Ему воздать, какую лучшим людям,

Вкусившим смерть, установил закон.

Непосредственную помощь Тевкр учтиво отклоняет: он не уверен в том, что она будет приятна умершему. Видно, перед очами поэта носилась вышеупомянутая сцена из «Одиссеи»: ласковое обращение героя к непримиренной душе Аянта. И Одиссей проявляет свое благородство до конца, не настаивая на своем предложении и не обижаясь за его отклонение.

После его ухода начинается под звуки траурной музыки простой и трогательный вынос тела героя его семьей и товарищами. Тевкр им распоряжается:

Ты, малютка, руками к отцу своему

Прикоснися любовно и вместе со мной

Изо всех твоих сил его грудь поддержи.

Ах, тепла эта грудь, и из стынущих жил

Еще к горлу сочится багровая кровь.

Поспешите, идите, усердствуйте все,

Кто когда-либо другом усопшего звал!

Он был добрым из добрых; из смертных никто

          С ним сравниться не мог.

     Об Аянте, что был, мое слово.

Здесь только конец трагедии чести. Искупительная жертва принята: брызнувшая из-под Гекторова меча кровь смыла пятно позора, лежавшее на имени Аянта, и вечным блеском сияет венец его славы над его пустынным курганом у синих вод Геллеспонта.

IV

А все же… что вынесет современный читатель из чтения этой драмы? Надобно сознаться, что «Аянт-биченосец» Софокла не принадлежит к числу тех античных трагедий, которые нашли себе место в кругозоре даже просвещенной части нашего общества. Многим известны титанические страдания Прометея, великодушный протест Антигоны, борьба с роком Эдипа, любовь Федры и ревность Медеи. Но Аянт? Кто такой Аянт? Ах да, это один из двух Аяксов «Прекрасной Елены»!

Откровенно говоря, нежелательность этой последней ассоциации главным образом заставила меня возвратить Аянту правильную греческую форму его имени и устранить латинизированную, хотя эта последняя и принята Гнедичем и Жуковским. Но, разумеется, незнакомство современного читателя с нашей трагедией должно иметь свои внутренние, неслучайные причины. Думаю, что эти причины заключаются в том обилии условных и в силу своей условности непонятных элементов, которые приходится преодолевать неспециалисту при ее чтении. Не всякий способен уловить и оценить трагическое значение произведенной Аянтом среди мирных стад резни: отгородив от себя сумасшедших крепкими стенами убежищ, мы перестали испытывать перед ними тот таинственный ужас, который внушал здоровому уму античного человека факт возможного землетрясения нашего сознания. Еще более чуждой представлялась нам роль Афины и ее гнева. Еще хорошо, если бы Софокл использовал этот гнев в антитеистическом направлении, подобно Еврипиду: тогда он этим стал бы выразителем вековой неудовлетворенности человечества. Но хотя элементы антитеизма и не отсутствуют совсем, все же дело сводится не к нему, а, как мы видели, к «закону двойного зрения», очень трудно доступного пониманию современного человека. Неприятно действует также уклонение от гомеровской ясности, ласковости и рыцарского благородства, особенно в характеристиках Агамемнона и Менелая, но также и самого Аянта, – и этот изъян любители античности почувствуют даже сильнее, чем те, кто к ней равнодушен. Мотив запрета похорон в нашу эпоху тоже может показаться достаточно чуждым, хотя нельзя сказать, чтобы аналогичные случаи вполне отсутствовали и «сыск на кладбище» был бы у нас уже совершенно неслыханным делом. Длинные и повторные споры (Аянта с Текмессой, Менелая с Тевкром, Агамемнона с Тевкром) у нас тоже не считаются выигрышными с точки зрения трагического пафоса. Правда, этот «агонистический» элемент характерен для античной трагедии вообще, но все же в нашей он особенно преобладает: видно, он был еще нов, и поэт и его публика особенно им увлекались. Наконец, боюсь, что кое-кому и самоубийство Аянта покажется слишком театральным. Что делать: вместе с уважением к божественной природе мы потеряли и уважение к самим себе, к нашей божественной жизни.

Долг современного толкователя античной трагедии перед его публикой – двойной: он должен, во-первых, указать ей на неизбежные условности толкуемого произведения, объяснить ей, как при соблюдении исторической перспективы они теряют свою чуждость и непонятность; во-вторых, он должен указать на тот общий и вечный элемент, который присущ ей, помимо ее условностей, и даже подчас облекается в эти самые условности как в свой исторический и преходящий луаш. В нашей трагедии этот элемент