Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

собственной душе. Не как вор хотел он похитить дар желанной смерти: задуманное им самоубийство должно было поистине быть очистительной и умилостивительной жертвой на алтаре чести, а свидетелями этой жертвы должны были быть те живые силы природы, о которых он вспоминал тогда, когда его ум впервые взлелеял мысль о добровольной смерти:

Шумный моря вал, круч нависших мрак,

          Высь зеленая…

Вот цель этой маленькой интриги – по крайней мере, цель психологическая. Драматургическое же ее значение в том, что она ведет к столь излюбленной нашим поэтом перипетии.

Слово своего вождя, никогда не говорившего неправды, ратники принимают на веру. Их радость тем сильнее, чем она неожиданнее; они призывают божества радости: Пана, Аполлона, Зевса – благословить этот поворот к лучшему в душе Аянта; о настроении войска, об опасности со стороны вождей они не думают.

Но нам нельзя о ней не подумать; в самом деле, как объяснить, что предвиденная и хором, и самим Аянтом кара – побитие камнями – не наступает, что никто Аянта не трогает? Это относится к тем подробностям закулисной мотивировки, о которых мы говорили выше; и здесь поэт прямого ответа не дает, но все же он позаботился о том, чтобы мы могли его дать сами. Как видно из следующей сцены, во время приготовления Аянта к добровольной смерти заседал царский совет. Понятно, что событие, подобное происшедшему, обсуждалось длительно и всесторонне; если большинство вождей было настроено против Аянта, то, несомненно, раздавались голоса и в его пользу – самого Одиссея, Калханта, вероятно и Нестора. Безусловно враждебно было настроено войско, как видно из встречи, устроенной им Тевкру; но естественно, что оно, толпясь у палатки Агамемнона, выжидало решения царского совета.

Об этой встрече и рассказывает в следующей сцене вестник – дружинник Тевкра. Последний, по приказу вождей, был отправлен в соседнюю Мисию за добычей: теперь он вернулся, ничего не подозревая о случившемся, и едва не сделался жертвой всеобщей злобы против его брата. Старцы совета спасли его жизнь; Калхант успел шепнуть ему слово, наполнившее его страхом за участь Аянта; не имея возможности прийти сам – надо полагать, что его задержали дела по только что оконченной экспедиции, – он выслал вперед дружинника со строгим приказом позаботиться, чтобы Аянт до его прихода ни под каким видом не был выпущен из палатки.

И здесь опять в действие нашей трагедии вторгается тот гомеровский «закон двойного зрения», о котором речь была выше. Самоубийство Аянта имело свою естественную, психологическую мотивировку, и поэт дал ее полностью; но, кроме этой самодовлеющей земной причинности, он допускал, как мы видели, и параллельную небесную. Самоубийство Аянта было допущено богами, стало быть, было результатом их воли. Его следовало рассматривать как кару, наложенную на гордого героя оскорбленной им Афиной. Знает об этой небесной мотивировке, конечно, только тот, кому вообще ведомы небесные тайны, – прорицатель Калхант. И вот он сообщает то, что знает: гнев Афины – его причину мы отчасти объяснили выше – преследует Аянта в течение этого дня, но не долее; если Аянт его переживет, он будет спасен. Итак, необходимо всячески уберечь его на этот день, не оставляя его ни на минуту одного.

Нечего распространяться о том, что нас эта небесная мотивировка не удовлетворяет – даже независимо от ненужной жестокости, которую она приписывает Афине. Но это касается «закона двойного зрения» вообще. Агамемнон оскорбил Ахилла; разгневанный герой отказывает ему в своем содействии, и ахейцы терпят поражение. Это земная мотивировка, вполне удовлетворительная. Но певец «Илиады» ею не довольствуется. Оскорбленный Агамемноном Ахилл обращается к своей матери Фетиде за заступничеством; Фетида, напоминая Зевсу о своих заслугах перед ним, упрашивает его отказать ахейцам в победе до тех пор, пока Ахилл не получит удовлетворения. Это – небесная мотивировка, портящая на наш вкус впечатление земной. Но именно поэтому-то и следует помнить, что небесная причинность не разрывает земной, а витает над ней, в силу какого-то физико-метафизического параллелизма; мы можем ее устранить, ничуть не нарушая психологической обоснованности происходящих на земле событий.

То же самое и здесь. Правда, мы ничуть не ручаемся за то, что, приди Тевкр часом раньше, – он заставил бы Аянта отказаться от его решения покончить с собою; более чем вероятно, что думающий только о восстановлении своей чести герой устоял бы против убеждения братской любви так же, как он устоял против нежности подруги и преданности дружины. Но зато несомненно, что, найдя брата мертвым, Тевкр первым делом должен был подумать или почувствовать: «Ах, зачем я опоздал, зачем его выпустили до моего прибытия!» А эта идея сама собою должна была вылиться в следующую религиозную форму: с прибытием Тевкра гнев Афины перестал бы преследовать Аянта.

Но нет: Тевкр опоздал. Хор вынужден сознаться, что Аянт уже покинул палатку. Его радость, радость Текмессы сменяется тревожным предчувствием почти неизбежного горя. Во всяком случае, необходимо разыскать Аянта. Все уходят в различные стороны; сцена пуста.

* * *

Данный момент трагедии интересен прежде всего в драматургическом отношении. Как известно, античная трагедия признавала требование единства места – не в силу теоретических соображений, а потому, что при наличности хора, постоянного свидетеля действия, перемена места была невозможна. В тех случаях, когда перемена места представляется необходимой, поэту приходится под тем или иным предлогом удалять хор. Понятно, что это происходит крайне редко.

Здесь один из этих редких случаев – в сохранившихся трагедиях Софокла единственный. Поэт дорожил возможностью представить нам воочию самоубийство Аянта именно потому, что он видел в нем очистительную и умилостивительную жертву на алтаре чести, что эта честь стоит у него в центре происходящих событий. Отсюда – перемена места и удаление хора. Перед нами пустынный морской берег; на нем – Аянт перед своим мечом, угрожающе направленным против него из земли, в которую прочно зарыта его рукоятка; кругом – никого.

Жертва может свершиться. С людьми Аянт уже простился; остались боги. Правда, «богам он не должник», мы это уже знаем. К властелинам судьбы он при жизни относился недоверчиво, уповая только на себя и на свою силу; и теперь перед смертью его обращение к ним не будет многословным:

          Ныне ж

К тебе, о Зевс, – так долг велит – я с первой

Молитвой обращусь, простой и скромной:

Пусть о моей кончине весть лихую

Узнает Тевкр; пусть первый он меня

С меча поднимет средь горячей крови.

Не дай, чтоб враг меня, увидев раньше,

Добычей бросил воронам и