Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Вот вся моя к тебе молитва, Зевс.

Внезапно и безотчетно возникающая у человека уверенность приписывалась греками внушению богов – и преимущественно тех, чьи очи всё обозревают. Таким считался еще, кроме Зевса, и Гелий. И к нему Аянт обращается с молитвой:

А ты, чьи кони по крутому склону

Небес ристают, Гелий лучезарный,

Когда увидишь родину мою,

Вспять потяни поводья золотые

И весть подай об участи Аянта

Старцу отцу и матери несчастной.

Прости, родная! Плачем неумолчным

Ответишь ты на роковую весть…

Но нет. Не время жалостью напрасной

Дух изнурять: пора за дело взяться.

Да, но простившись сначала – не с властителями судьбы: их благодарить не за что, – а с окружающей богиней-природой, ласковой и прекрасной:

Тебе привет, златая колесница,

Тебе, сверкающий полудня луч, —

Привет последний и неповторимый.

О ясный свет! О ты, святая почва

Родного Саламина! О очаг

И отчий дом! О славные Афины,

Кровь братская! О родники и реки!

Привет вам всем! Привет тебе, равнина

Троянская, кормилица моя!

В последний раз вы слышите Аянта —

Отныне мрак Аида – мой удел.

Жертва свершается.

* * *

Кончена ли здесь трагедия?

Она не была бы кончена, даже если бы была только трагедией Аянта: по старинным верованиям греков, не смерть была концом земного существования человека, а его погребение, так как от него зависела его участь на том свете. Для нас это необязательно, и будь все дело только в этом – следующие за смертью Аянта сцены могли бы рассчитывать только на исторический интерес с нашей стороны. Но нет: наша трагедия прежде всего – трагедия чести. Поставленная проблема не разрешена добровольной смертью героя: она только вступила в новый фазис. Воистину ли смыл Аянт пятно со своей чести, принося свою жизнь искупительной жертвой за нее? Вот вопрос, господствующий над последними сценами трагедии. Мы жаждем услышать из авторитетных уст, что мертвые подлинно сраму не имут, что после принесенной Аянтом жертвы его вина перед его народом заглажена, что его переживут одни только его добрые деяния и венец его славы с неуменьшенным блеском будет сиять над его могилой.

Мало-помалу друзья Аянта сходятся вновь, извещая друг друга о бесплодности своих поисков. Нежность души нашего поэта сказалась в том, что по его представлению не ратники, как они ни преданы своему вождю, а его тихая и безответная подруга, ведомая своим верным чутьем, находит его бездыханное тело. Она призывает товарищей к себе; здесь первым делом, по священному обычаю и античной трагедии, и античной жизни, над трупом павшего раздается плач друзей; это – и естественное облегчение гнетущей боли, и дань почтения умершему:

Знать, судьба тебе, знать, судьба была

Душу сильную об утес разбить

Горя-горького, необъятного…

К плачущим присоединяется Тевкр; но прежде чем самому излить свое горе в слезах, он вспоминает о сыне умершего брата. Узнав, что он в палатке, он поспешно посылает Текмессу за ним:

     Скорей сюда

Его веди. Из логовища львица

Ушла одна – нетрудно супостату

Детеныша похитить.

Затем только он отдается своей скорби; но не успевает он кончить свой братский плач, как уже является от царского совета представитель непримиримой вражды – Менелай.

Проблема чести вступает в свой последний фазис: ее символ отныне – лежащее тут же на наших глазах тело умершего витязя. Будет ли оно с честью предано земле? В этом вопрос, движущий действием в последних сценах. Не в одной только этой трагедии встречается он. В «Антигоне» он занимает центральное положение, также и в «Просительницах» Еврипида; да в сущности и последняя песнь «Илиады» находится под его давлением. Но только в нашей трагедии этот вопрос поставлен в органическую связь с проблемой чести, и в этом заключается, при всем внешнем сходстве особенно с «Антигоной», оригинальность его постановки здесь.

Это – первое, что следует помнить; второе же заключается вот в чем. Мы знаем Менелая из «Илиады» как человека не только рыцарски безукоризненного, но и кроткого и с доброй душой; казалось бы, от него всего менее можно ожидать такой жестокости, как запрета хоронить его несчастного соратника. Такого же рода возражение могли бы мы сделать по поводу столь же незавидной роли его брата Агамемнона. Возможно ли допустить, чтобы тот самый Агамемнон, который в «Илиаде» после славного поединка Аянта с Гектором почтил его за своей трапезой, по наивному обычаю героических времен, «хребтом бесконечным», – чтобы он же здесь был виновником этой бесчеловечной меры против его трупа? Или чтоб тот самый Агамемнон, который в «Илиаде» прославлял Тевкра как побочного сына Теламона, – здесь ставил ему в укоризну его незаконное происхождение? Несомненно, здесь еще больше, чем относительно Аянтова меча, приходится жалеть о перемене к худшему, происшедшей со светлыми гомеровскими образами.

Как это объяснить?

Вопрос придется поставить отдельно для Менелая и для Агамемнона. Собственно говоря, настоящая перемена произошла только с первым, и притом независимо от Софокла. Менелай встречается не в одном только «Аянте»: мы имеем его нередко у Еврипида (особенно в «Андромахе» и «Оресте»), и он и там приблизительно тот же что и здесь. Это потому, что он по мифологии – царь Спарты. Когда к середине V века отношения Афин к их сопернице окончательно испортились, национальная нелюбовь была перенесена и на прошлое и мифологический царь ахейской Спарты был наделен теми же качествами, которые афиняне под влиянием политической вражды приписывали современной им дорической наследнице ее имени. С этим следует считаться.

Другое дело – Агамемнон. Как царь всегда дружественного Афинам Аргоса (или, что одно и то же, Микен), он имел право рассчитывать на благосклонное к нему отношение афинской трагедии. И в сущности он его и встретил: достаточно указать на «Электру» Софокла, где он живет в благоговейной памяти своих детей и своего народа как образец нравственного величия. Если же здесь он играет невыгодную роль, то исключительно в силу условий именно этой трагедии. Запрет хоронить труп Аянта не имел бы никакой силы, если бы он не исходил от военачальника; а запрет этот был нужен для того, чтобы трагедия чести нашла свое завершение.

Первым является Менелай; царский приказ он мотивирует преступлением Аянта против своих и необходимостью подчиняться