Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

до остальных ратников, тем более что Атриды вовсе не были заинтересованы в том, чтобы хранить ее в тайне. Всеобщая злоба против Тевкра, о которой повествует вестник, именно тем и вызвана, что его брат Аянт считается «изменником», пытавшимся перерезать все войско.

Как бы то ни было, но явившиеся с восходом солнца саламинские воины-моряки, ратники Аянта, слышали только о первом известии. Они и его склонны приписать клевете… и нам приятно вспомнить, что «Аянт» был написан при жизни великого друга нашего поэта Перикла, которому столько пришлось выстрадать от зависти своих мелких, но мстительных врагов. При таких условиях получают особое значение прекрасные слова, которые поэт вложил в уста своему хору:

Да, в великую душу нетрудно стрелять:

Промахнуться нельзя…

О, безумная чернь! Без великих мужей

Ненадежным оплотом ты б стала в бою.

Лишь под сенью великого малый цветет,

Лишь от малых великий могуч и силен;

Но не внемлет глупец в ослепленье своем

     Благомыслящей мудрости слову.

Они уверены, что Аянт одним своим появлением может рассеять все наветы. Но его нет; все в палатке глухо молчит. Неужели враги говорили правду? Если да, то только безумию – или, что одно и то же, наваждению разгневанного бога – можно приписать столь безрассудное деяние. Что это за бог? Артемида-Тавропола или Эниалий, бог брани и ее исступления? Нет, пусть лучше безотрадная весть окажется клеветой! Ах, если бы только Аянт явился к ним!

Но нет, он упорствует: вместо него к преданным друзьям саламинского вождя выходит женщина – Текмесса. Она для Аянта то же, что Брисеида для Ахилла: его пленница-подруга. Для нас она впервые встречается здесь; знал ли ее Эсхил – этого мы, при скудости наших сведений о его «Фракиянках», сказать не можем. Она была дочерью одного из фригийских князей, Телевтанта; его город был разрушен Аянтом в одном из многочисленных набегов, которые предпринимались ахейцами ради необходимой добычи во время долголетней осады Трои. Это было давно, лет пять-шесть тому назад; с тех пор она успела привязаться к своему повелителю и полюбить его трогательной, преданной любовью греческой женщины. Она родила ему и сына, получившего в честь огромного щита своего отца имя Еврисака («Широкощита»), и заняла в доме Аянта почетное место почти что супруги. Вообще любопытно, как в этой трагедии прославляются незаконные с гражданской точки зрения, но основанные на природе и на любви отношения: незаконный брат Тевкр, незаконная жена Текмесса, незаконный сын Еврисак – и притом столько нежности и самоотвержения… Опять вспоминается Перикл: его незаконная жена Аспасия, его незаконный сын Перикл Младший.

Итак, к хору выходит Текмесса. Из обмена известий между нею и хором восстанавливаются во всем своем неутешительном объеме события истекшей ночи: бедствие оказывается гораздо больше, чем предполагал хор. Аянт уже не только виновник безрассудной резни на выгоне: он изменник, покусившийся на жизнь своих товарищей по оружию, и его, несомненно, ждет кара изменников – побитие камнями. Одна светлая точка во всем этом мраке: Аянт прозрел. Правда, для любящей Текмессы и в этом утешения мало: он пришел в себя, но зато он понял всю глубину позора, который он на себя навлек. Все же хор жадно хватается за эту единственную надежду: возгласы Аянта, сначала бессвязные, затем всё более и более осмысленные, убеждают его, что его вождь действительно стряхнул с себя туман безумия. Хор требует, чтобы Текмесса открыла дверь, скрывающую от него Аянта.

И вот первое после потери чести свидание Аянта со своими товарищами. Античный поэт чувствовал бессилие слова для передачи таких сцен: то обилие чувства, которое они вызывали, он вложил в напевы – нам же от них остались одни только размеры. В лирической сцене изображается вся сила горя:

     Вот, смотрите все: вот бесстрашный муж,

     В яростных боях богатырь лихой!

     Стал овец грозой беззащитных он!

О, смейтесь, смейтесь! Нет конца позору!

Это нравственное самоистязание Аянта чередуется с бешеными угрозами, тщетность которых он сам сознает, и особенно со все более и более возрастающей жаждой смерти. Ее он сначала просит у своих товарищей, но это только остаток прежней беспомощности; просьбы своей он не повторит, но самый образ великой избавительницы все сильнее и неотвязчивее его преследует. Он видит в уме свой курган у Сигейского мыса над колыбелью волн:

Шумный моря вал, круч нависших мрак,

          Высь зеленая!

Давно, давно гостем вашим здесь,

Давно под Троей я;

Гостем и впредь буду у вас,

Но не живым уж боле, нет.

Но этот прибой нахлынувших чувств – последняя слабость Аянта; ему удается с ней совладать. Он собирает свои мысли, чтобы неопровержимо доказать себе и другим, что для него нет другого исхода, кроме добровольной смерти. Его речь связна, последовательность его мыслей неумолима. Он сопоставляет себя со своим отцом, вспоминает о славном для Теламона первом походе против Трои; такой же славой и он мог себя покрыть, все ему благоприятствовало – и что же? Обесчещенный товарищами, он еще более сам себя обесчестил. Итак, что делать? На родину к отцу нет возврата – позор не пускает. Искать смерти в бою? Это было бы на руку его врагам в собственном стане. Нет; нужно хоть для отца вновь добыть потерянную честь, а для этого средство одно:

Прекрасно жить иль умереть прекрасно —

Вот благородства путь. Я всё сказал.

Всё, в самом деле? С точки зрения чести – да. Но в том-то и заключается трагизм этого чувства, что оно, будучи непреоборимо по своей силе, захватывает в сущности очень небольшую по объему область жизни. А тут рядом с Аянтом есть некто, в ком именно эта не захваченная честью область жизни нашла свое самое полное выражение; это – Текмесса. Вечный, раздирающий конфликт: здесь – честь, там – любовь.

Устами Текмессы говорит любовь. Любовь не ее только одной, все, любящие Аянта, все, имеющие право на его любовь, через нее обращают к Аянту свои мольбы, и лишь в качестве последней – она сама:

Да, вспомни и меня. Достойно мужа

Лелеять память об усладе нежной:

Ведь от любви рождается любовь.

А кто забвением за ласку платит,

Тому неведом благородства путь.

«Благородства путь»… этими словами она оканчивает свое обращение,