Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Но об этом теперь говорить бесполезно: мы оба

Любим хитрить…»

Снисхождение богини, разумеется, приговор непреложный; но и независимо от него мы убеждены, что они оба, Ахилл и Одиссей, одинаково дороги и поэту и его слушателям, одинаково ими оправданы.

А если так, то ясно: заповеди «говори правду!» в гомеровскую эпоху не существует. Характеры правдивый и хитроумный (т. е. целесообразно-лживый) представляются одинаково допустимыми разновидностями человеческой природы, так же как и характеры строгий и мягкий, трезвый и мечтательный. Это не значит, конечно, что всякая ложь, всякий обман без разбора стоит в сознании поэта на одной ступени с правдой; это значит только, что ложь сама по себе представляется нравственно безразличной и получающей свою оценку от цели, ради которой она допускается. Если эта цель заключается в спасении собственной жизни или жизни дорогих особ, в помощи своим или в обмане злых людей, если притом избегается формальное клятвопреступление, то прибегающий ко лжи человек оправдан и слушатель с любовью следит за замысловатым сплетением его воздушной ткани, заранее радуясь его успеху.

Тем не менее настало время, когда и ложь как таковая, безотносительно к ее цели, была объявлена недостойной «свободного» человека. Не в смысле нравственного пуританизма: как ни высоко была поставлена правдивость в новом мировоззрении грека, он не скрывал от себя, что могут быть высшие блага, ради которых она в известных случаях может и должна быть принесена в жертву. Но человек должен это чувствовать именно как жертву, как тяжелую гирю на другой чашке весов; была объявлена война тому беззаботному настроению, в силу которого ложь и правда представлялись нравственно равноценными и безразличными, получающими свою окраску лишь от цели, которой они служат.

Тогда, при резком свете нового миросозерцания, беспечная и изобретательная муза, вдохновлявшая певцов-гомеридов, в пестром наряде своих вымыслов показалась лживой и безнравственной, подобно своему герою Одиссею. Как знаменательно в этом отношении сближение одного стиха Гомера об этом его герое («Одиссея»):

Много неправды умно говорил он, похожей на правду, —

с теми стихами, в которых геликонские музы, явившиеся своему избраннику Гесиоду, кратко и метко определяют свои умения и деяния («Теогония»):

Много неправды умеем мы молвить, похожей на правду;

Можем и чистую правду вещать, коль того захотим мы.

Это значит: выбирай! Хочешь быть лживым певцом-гомеридом или вещателем правды? Само собою разумеется, что Гесиод избрал последнее: в этом – смысл всего видения. Тогда героический эпос был осужден: он уступил место дидактическому, преследовавшему одну только правду. Эра сказителей канула в прошлое; настала эра пророков.

Как же это случилось?

Справедливо, думается мне, полагает Л. Шмидт в своей «Ethik der alten Griechen», что правдивость получила божественную санкцию впервые в религии дельфийского Аполлона. На это указывает славное в древности изречение пифийского пророка Пифагора, который на вопрос, когда человек более всего бывает похож на бога, ответил: «Когда он говорит правду», причем полезно помнить, что это – тот самый Пифагор, который видел Гомера в преисподней среди окаянных за те лживые рассказы, которые он при жизни сплетал о богах. Итак, бог всегда говорит правду – и прежде всего, конечно, тот бог, который вещает людям «отца непреложную волю» в своем дельфийском храме. Его «естество несовместимо с неправдой», – говорит о нем другой его великий пророк – Пиндар. А при таком воззрении на бога и от человека должно требовать строгого отношения к правде. Еще Солон – один из той плеяды мудрецов, которыми греческая традиция окружила треножник дельфийского бога, – в число своих правил житейской мудрости включил и совет «воздерживаться от лжи»; что же касается названного только что поклонника Аполлона Пиндара, то правдивость стоит у него на первом месте среди добродетелей, в духе которых он наставляет своих победителей, любимцев богов. Иерона он приглашает «ковать язык на наковальне правдивости»; Псавмида уверяет, что он «не запятнает своей речи неправдой»; устами Пелия требует от Ясона, чтобы он, рассказывая о своем происхождении, «не осквернял себя ненавистной ложью». С этим новым и чистым взглядом на облагораживающую силу правды он требует под свой суд любимцев героического эпоса и негодует на почесть, которая воздается «лоснящейся лжи» в лице Одиссея; если он ему противопоставляет не Ахилла, а «бессловесного и храброго» Аянта, то это объясняется тем мифом, которого он в данном случае касается. На самом же деле с усилением аполлоновского мировоззрения назревала все настоятельнее и настоятельнее необходимость разобраться в антитезе гомеровского эпоса, сопоставить обоих его героев и провозгласить устами высшей инстанции – бога – торжество Ахилла и поражение Одиссея.

Такова была задача, которую себе поставил Софокл на старости своей жизни – ему было тогда 87 лет – в своей почти предсмертной трагедии «Филоктет». Свой долгий век он прожил как верный слуга Аполлона, не отступая от него и в те тяжелые минуты, когда у его сограждан померкла вера в светлый ореол Парнаса. Свою любовь к правдивости он засвидетельствовал не раз, особенно же красноречиво устами своей Деяниры в «Трахинянках», трагедии полного расцвета его поэтического творчества:

          А ты запомни:

Если Геракл ко лжи тебя наставил,

То школу ты постыдную прошел.

А если сам себя в науке этой

Ты воспитал, то вместо благородства

Бесчестье и позор ты обретешь.

Скажи ж мне правду. Ведь прослыть лжецом —

Свободному тяжелая обида.

Интересна эта оговорка: свободному. Мало-помалу усилилось убеждение, что ложь – нечто эстетически безобразное, роняющее человеческое достоинство и приличествующее поэтому рабу, но не свободному человеку. В новой комедии ложь и обман – необходимое условие комической интриги, но именно поэтому ею там занимаются преимущественно рабы и родственные им по мировоззрению параситы и гетеры; что же касается свободных, то о них сам корифей этого направления – Менандр – отчеканил меткое слово:

Свободного достойна лишь правдивость.

Вернемся, однако, к Софоклу.

Избрав Филоктета героем своей «трагедии правды», он этим самым лишил себя возможности вывести в ней самого Ахилла как антагониста Одиссея – его уже не было в живых в то время, когда разыгрался важный для трагедии конфликт в душе Филоктета. Принцип от этого не пострадал: вместо Ахилла он вывел его сына Неоптолема, а так как участие этого последнего в действии, как мы увидим, – нововведение самого Софокла, то мы вправе признать его смысл именно в желании противопоставить в лице сына самого отца, правдивого Ахилла,