Фрагмент - Илья Гвин

низкий внутренний ход. Узкий, пыльный, с дальней стеной, которую в этом сером свете ещё можно было кое-как различить. И у самой стены опять виднелась ровная вытертая полоса, будто здесь когда-то подолгу сидели, привалившись боком к камню.

Прошлой ночью он уже заметил её. С тех пор одна и та же мысль не отпускала: ещё немного, ещё полшага — и станет яснее, что здесь было.

Но лезть дальше сейчас было бы глупо. За завалом кончался удобный путь назад. Там уже нельзя было торопиться или выправлять ошибку на ходу. Стоило один раз оступиться, застрять или поднять лишний шум — и назад пришлось бы выбираться вслепую.

И всё равно его тянуло дальше, за обваленный край, туда, где ход уходил в темноту.

Крис медленно выдохнул, отстранился от щели и выпрямился. Сейчас туда лезть было нельзя.

Он постоял у завала ещё немного, пока не отпустило это злое, упрямое желание: сунуться дальше прямо сейчас, лишь бы наконец увидеть, что там.

Обратно он шёл уже почти по памяти. Арка, двор, колодец, верхний обход, тесный дворик с завалом справа — дорога улеглась в голове так плотно, что ноги сами выбирали плиты, державшие вес, и заранее обходили те, что любили уезжать под подошвой. Левая рука без подсказки находила стену там, где в темноте легче всего сорваться в пустой шаг. И останавливаться он теперь умел не где попало, а там, где ход впереди слышался чище.

И в этом как раз и была беда: стоит месту начать казаться понятным, и человек очень быстро решает, будто хозяин тут уже он.

У плиты на краю огородов Крис выбрался ещё до света и какое-то время просто сидел на краю, уперев локти в колени. Спина под рубахой остыла, пальцы ныли от камня, а в мешочке на поясе тихо постукивал мелкий мутный камешек, добытый ещё позапрошлой ночью. Рядом в тряпице лежал горький корень. Не с пустыми руками он оттуда возвращался. Что-то можно было отдать аптекарю, что-то принести домой. Но всё, ради чего стоило лезть дальше, по-прежнему оставалось за завалом.

Всю первую половину дня эта мысль не отлипала. Днём в руины он всё равно не ушёл бы: на глазах у всей деревни не пролезешь далеко, да и поле само себя не перекопает. Потому Крис и выбирал ночь. Но теперь ночь перестала ему хватать.

На поле солнце било в затылок, мотыга тянула руки книзу, сухая земля ломалась неровно и жёстко, а Крис раз за разом прикидывал одно и то же: сколько забирает дорога от огородов до арки, сколько потом до колодца, сколько до дальнего дворика и сколько ещё нужно оставить на обратный ход. Каждый раз выходило одно и то же. Если в ту же ночь лезть за завал и ещё успеть выбраться наружу до света, дальше придётся идти наспех.

А там спешка значила только одно: однажды не услышать, не заметить, не успеть.

У самой межи его окликнул Эвен. Он сидел на своей низкой кладке с книгой на колене и, как всегда, выглядел так, будто просто оказался тут раньше других и теперь не спешит никуда идти.

— Ты уже вторую борозду ведёшь мимо, — сказал он.

Крис остановился, воткнул мотыгу в землю и посмотрел под ноги. Борозда и правда ушла криво.

— Задумался, — буркнул он.

Эвен прикрыл книгу ладонью.

— Вижу.

Помолчал немного и спросил:

— Опять на ночь?

Крис кивнул.

Эвен дотянулся до своей фляги, протянул её ему и сказал:

— Тогда хоть днём себя не добей.

Крис отпил, вернул флягу и ничего не ответил.

Эвен снова раскрыл книгу, будто этого уже было достаточно.

К полудню он перестал спорить с этим даже про себя. Если хотел пройти дальше по-человечески, надо было перестать брать всё за один заход. Дойти до завала с вечера, переждать ночь внутри и уже потом смотреть, что лежит за ним, без этой вечной гонки к выходу. Не потом, не когда-нибудь, не в тот день, когда вдруг сам собой найдётся другой ход. В ближайшую же ночь.

Эта мысль не обрадовала его и не напугала. Просто встала как надо.

К вечеру Крис уже знал, что возьмёт с собой и как пойдёт.

Сначала он проверил нож, потом наконечник копья, потом ремни на перевязи. После этого налил воду не в одну, а в две фляги и только тогда понял, что Мира смотрит на него уже давно.

Она стояла у стола, собирая миски после ужина, и молчала, пока он не затянул шнурок на второй фляге. На столе ещё пахло тёплой кашей и дымом от очага, а в окне уже стояла глухая вечерняя темнота.

— До утра? — спросила она.

Крис кивнул.

— Похоже на то.

Кеш, сидевший у стены, сразу поднял голову.

— Ты спятил?

— Помолчи, — сказала Мира, даже не оборачиваясь.

Потом подошла к полке, порылась на верхней доске и сняла старый плотный мешочек, ещё дарновский, с вытертым шнурком и тёмным пятном у края.

— Здесь соль, — сказала она. — И сухое мясо. Немного.

Крис протянул руку, но Мира не отдала мешочек сразу.

— И тряпка, мазью пропитанная, внутри. Если опять распорешься, хоть сразу замотаешь.

Только после этого вложила мешочек ему в ладонь.

— Спасибо.

Мира коротко кивнула.

— Я не стану говорить тебе «не ходи». Ты всё равно пойдёшь.

— Пойду.

— Тогда хотя бы вернись целым. И если придёшь уже под утро, стукни калиткой один раз.

Крис посмотрел на неё.

— Зачем?

— Затем, что под утро я всё равно проснусь от каждого шороха. Лучше один раз услышу калитку и буду знать, что ты дошёл, чем до света вслушиваться в каждый звук со двора.

На этот раз он не стал ни шутить, ни спорить.

— Стукну.

Сая всё это время сидела у стены со связкой сушёной травы и молчала. Пальцы её привычно перебирали стебли, отделяя ломкое от годного, и только один раз она подняла глаза на Криса. Ни просьбы остаться, ни явного страха в этом взгляде не было. Только усталое понимание, к которому в их доме за последние месяцы успели привыкнуть.

Кеш шумно выдохнул.

— Я бы на твоём месте вообще туда больше не совался.

— А у меня нет другого времени, — сказал Крис. — Если хочу в корпус прийти не пустым местом, сидеть дома уже поздно.

Кеш вскинул подбородок.

— Жалко, что мне ещё рано. Я бы тоже пошёл. Мне до пятого слоя, может, всего пара месяцев.

Мира стукнула ложкой о край миски.

— Ты сперва до своих грядок без нытья доходи, герой, —