Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

По свободному морю любви…

«Гондла» была напечатана в январском номере журнала «Русская мысль» за 1917 г. В мае того же года горьковский журнал «Летопись» напечатал один из первых откликов на «Гондлу». Он принадлежал перу Ларисы Рейснер, постоянно сотрудничавшей в журнале.

«Как рецензент Рейснер пыталась быть максимально беспристрастной и старалась от частностей перейти к обобщениям. Рецензия давала характеристику акмеизму как “эстетической школе”, в которой “вся тяжесть нового миросозерцания” и ряд “исторических и философских тем” втискивались в малые поэтические формы. По её мнению, появление драмы Гумилёва заметно расширило привычные представления критики о возможностях нового литературного течения. Рейснер пишет: “Всё в ней радуется своему большому росту, стих расправляется в монологах и диалогах, играет силой, не стеснённой архитектурным, героическим замыслом. Даже театральные, бутафорские мелочи: заколдованная лютня, охраняющая певца-лебедя, когти и клыки его последователей — только усиливают чисто поэтическую ценность поэмы”. Рецензент убеждён, что “легенда нужна как роль, как диалектический прием для накопившейся, неудержимо растущей энергии стиха”»[71].

23 сентября 1916 г. — дата первого из сохранившихся писем Гумилёва к Ларисе Рейснер. 5 июня 1917 г. помечена последняя открытка, написанная предельно коротко и почти официально. Сохранилось всего одиннадцать посланий, пять из которых составляют стихотворные строки. Динамика сердечного увлечения своеобразно отразилась в них, и в первую очередь в обращениях поэта: от «Лери» и «Лерички» до «Ларисы Михайловны».

Первое сохранившееся письмо Гумилёва написано на фронте в Курляндии 8 ноября 1916 г.:

«“Лери, Лери, надменная дева, ты как прежде бежишь от меня”. Больше двух недель, как я уехал, а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по полям, крича навстречу ветру Ваше имя. Снитесь Вы мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать новую пьесу, причём, если Вы не узнаете в героине себя, я навек брошу литературную деятельность.

О своей жизни я писал Вам в предыдущем письме. Перемен никаких и, кажется, так пройдет зима… Кроме шуток, пишите мне. У меня “Столп и утверждение истины” (сочинение религиозного философа П.А. Флоренского; 1914. — А. Ш.), долгие часы одиночества, предчувствие надвигающейся творческой грозы. Все это пьянит как вино и склоняет к надменности солипсизма. А это так не акмеистично. Мне непременно нужно ощущать другое существование — яркое и прекрасное. А что Вы прекрасны, — в этом нет сомнения. Моя любовь только освободила меня от, увы, столь частой при нашем образе жизни слепоты.

Здесь тихо и хорошо. По-осеннему пустые поля и кое-где уже покрасневшие от мороза прутья. Знаете ли Вы эти красные зимние прутья? Для меня они — олицетворение всего самого сокровенного в природе. Трава, листья, снег — это только одежды, за которыми природа скрывает себя от нас. И только в такие дни поздней осени, когда ветер, и дождь, и грязь, когда она верит, что никто не заметит её, она чуть приоткрывает концы своих пальцев, вот эти красные прутья. И я, новый Актеон, смотрю на них с ненасытным томлением.

Лери, правда же, этот путь естественной истории бесконечно более правилен, чем путь естественной психоневрологики. У Вас красивые, ясные, честные глаза, но Вы слепая; прекрасные, юные, резвые ноги и нет крыльев; сильный и изящный ум, но с каким-то странным прорывом посредине. Вы — Дафна, превращённая в Лавр, принцесса, превращённая в статую. Но ничего! Я знаю, что на Мадагаскаре всё изменится. И я уже чувствую, как в какой-нибудь тёплый вечер, вечер гудящих жуков и загорающихся звёзд, где-нибудь у источника в чаще красных и палисандровых деревьев, Вы мне расскажете такие чудесные вещи, о которых я только смутно догадывался в мои лучшие минуты.

До свидания, Лери, я буду Вам писать.

О моём возвращении я не знаю ничего, но зимой на неделю думаю вырваться.

Целую Ваши милые руки. Ваш Гафиз.

Мой адрес: Действующая армия, 5 гусарский Александрийский полк, 4 эскадрон, прапорщику Гумилёву».

Предыдущее письмо, о котором пишет Гумилёв, не сохранилось.

Письма Ларисы Рейснер, почему-то сохранившиеся в её архиве (черновики?), иногда не имеют начала и конца. На первом листе начало есть.

«Милый Гафиз, Вы меня разоряете. Если по Каменному дойти до самого моста, до барок и большого городового, который там зевает, то слева будет удивительная игрушечная часовня. И даже не часовня, а две каменные ладони, сложенные вместе, со стеклянными, чудесными просветами. И там не один святой Николай, а целых три. Один складной, а два сами по себе. И монах сам не знает, который влиятельнее. Поэтому свечки ставятся всем, уж заодно.

Милый Гафиз, если у Вас повар, то это уже очень хорошо, но мне трудно Вас забывать. Закопаешь всё по порядку, так, что станет ровное место, и вдруг какой-нибудь пустяк, ну, мои старые духи или что-нибудь Ваше — и начинается всё сначала, и в историческом порядке.

Завтра вечер поэтов в Университете, будут все Юркуны, которые меня не любят. Много глупых студентов, и профессора, вышедшие из линии обстрела. Вас не будет. Милый Гафиз. Сейчас часов семь, через полчаса я могу быть на Литейном, в такой сырой, трудный, долгий день. Ну вот и довольно. С горя…»

Письмо обрывается на середине фразы.

В конце декабря 1916 г. Гумилёв приезжает в Петербург. Он едет с женой в Бежецк навестить мать и сына. Встреча с Рейснер может быть лишь мимолётной. Из сохранившихся черновиков Рейснер трудно понять, до или после новой встречи написано её письмо: «Я не знаю, поэт, почему лунные и холодные ночи так бездонно глубоки над нашим городом. Откуда это всё более бледнеющее небо и ясный, торжественный профиль старых подъездов на тихих улицах, где не ходит трамвай и нет кинематографов… Милые ночи, такие долгие, такие бессонные.

…Ангелы в раю, очень музыкальные от природы, смеются, как галки на заборе, и не могут успокоиться. … Пожалейте обо мне… Лери.

P. S. Ваш угодник очень разорителен, всегда в нескольких видах и ещё складной, с цветами и большим полотенцем».

22 января 1917 г. Гумилёв пишет Ларисе Рейснер:

«Леричка моя, какая Вы золотая прелесть, и Ваш Прескотт и Ваше письмо, и главное Вы. Это прямо чудо, что во всём, что Вы делаете, что пишете — так живо чувствуется особое Ваше очарованье. Я и “Завоеванье Мехики” читаю с таким чувством, точно Вы его написали. А какая это удивительная книга. <..> пример Кортеса меня взволновал и я начал сильно подумывать о Персии. <..> Переведусь в кавказскую армию, закажу себе малиновую черкеску, стану резидентом при