Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

как пустяку – нельзя. Ибо нельзя рассматривать ее, как те щипчики, которыми вчера ковыряли труп и подносили из него извлеченный яд. Ясно, что завтра эти щипчики, в лучшем случае, схватят или земляничку, или цветочек, а никак не Эйфелеву башню.

Чему же после этого, Бога ради, можно выучить, отрицая себя и не желая все-таки молчать? Выучить нельзя ничему, невозможно по соображениям логическим, но и нельзя воздержаться от преподавания – не должно по соображениям этическим; ибо замолчи мы, виснувшая в воздухе традиция расскажет о нас, всё равно, от нас независимо. И где гарантии, что расскажет, как следует? Поэтому наше молчание означало бы не похвальную скромность, но преступное бездействие людей, имеющих власть. Не предупредить о своих ошибках и не описать наших достижений мы посему не вправе. Повредить навязыванием – нет опасности там, где автоматически «внимают звону, не зная, где он». Нечего бояться, что молодое искусство, устрашенное мерзостью мертвеца, разовьется, самоопределяясь не органически, а отрицательно поляризуясь, ибо всё равно это будет; надо смотреть врагу в глаза и, если можно, превратить его в друга, преднося (так! – В. М.) себя как отрицательный пример тем, кто, может статься, без наших предисловий взял бы нас в положительные образцы. Надо сообщить, не обучая, преподать, не давя авторитетом, воспитать, не старя. А для этого часть книг и музеев должно безусловно сжечь на медленном пламени принципиального забвения; дальше: надо познать не то, что мы мертвы (вздор!), а то, чем мы стары, и, наконец, надо изменить этику дела.

Сжечь надо причинно-целевое, исторически-генетическое, утилитарно-гедонистическое, био-социологическое и прочее мудрое толкование, гидру лже-науки о тысяче главах, имя коей хлам, гниль, гной, – сжечь ее надо во имя единого центростремительного сущностного, непосредственнейшего и, вместе, последнего, простого и, вместе, категорического феноменологического описания.

Свою старость надо познать как явление физиологическое, вопиющее к сокам чернозема, как утрату соотношения между черепом и грудною клеткой; не как старость интеллекта, но как одрябление эмоции, избалованность волевого момента, заеденного анестезией тлетворных «а зачем?». Нужен абсурд зеленых побегов, иррациональной спутанности тех, кого нельзя будет спрашивать об их «почему?». Что до этики дела – ее надо изменить профессионально: служить народу – значит наставить его в служении его же богам, эксплоатируя пролетария для нужд искусства (разумеется, пролетарского же), а не искусство ему на радость (на радость сидящего в нем сонного мещанина). А в этом деле, деле продолжения революции Маркс<а>-Ленина, нам поможет наш революционный стаж; в деле революции мысли – Шуппе-Гуссерль[181], искусства – Сезанн, Пикассо, Дерен. И только так Марксу-Ленину послужит наше дело, связав его с Гракхами рукопожатием, вяжущим Германа Когана[182] с Гегелем и Кантом. Закончим нашу заметку, связанную рассмотрением этих трех положений. Начнем, как и понятно, от общего, то есть революции социальной, чтобы пройти через учет нашего обветшания, как через радиус, вяжущий нас с периферией, – к центру начальной точки, вместе точки приложения наших сил. Итак: 1) Какова подлинно наша революция и что для нас революция русская? 2) Чем мы мертвы? 3) По какому праву мы мертвые чаем способствовать движению живых? Без уверенности в таком праве служить живому, именуя себя мертвыми, во всех отношениях нехорошо.

Говоря строго, революция, русская революция, для нас почти не при чем (так! – В. М.) – не больше, чем отсутствие квартального в комнате. Не при чем она и для пролетарского искусства, не больше, чем отсутствие квартального на улице. Обязательства реагировать на действительность искусство на себя не брало, в себе не носит, действительности не служит, но ее эксплоатирует. Как? В общем виде это вне учета. Чаще отрицая, чем принимая, нередко игнорируя, почти всегда претворяя, всегда покоряя, истребляя как вещество во имя новой жизни его для искусства, как материала его вещности. То, что искусство служило буржуазии, а будет служить пролетарию, – вздор в себе не потому, что этого не должно быть, а потому что первого не было, как не может быть и второго. То, что служило буржуазии, искусством не было, а только называлось, как и вообще деятельность, находящаяся в услужении, допустим, сейчас у пролетариев, искусством может лишь называться. Быть же им не может. Книга стихов издавалась в количестве 300 экземпляров на всю Россию и обреталась чаще на чердаках, чем в бельэтажах. Дороговизна картин не означает их недоступность, ибо те, которые покупаются, – редко искусство, а те, которые стоят миллионы, висят в музеях и доступны потреблению за двугривенный. Ясно, что искусство, служившее рынку, – не искусство. Тематически только близорукий скажет, что вчера были табакерки и маркизы, ибо вчера же были и колеса, трубы, мускулы, Уитман, Верхарн, Менье, «впечатления города». Если революция принесет темы, то как новая сфера отрицаемого: была скорбь о мире – будет скорбь о мире, было возмущение, проклятие цепям и т. д. – будет возмущение кровью, мозгами на мостовой, псаметихами графа Сангушки, переплавленными «на золото»[183]. Гимна нельзя выжать особенно из глотки поэтов.

Поэзия – ремесло недовольства, диалектически пожалеет вчерашнее, ибо всякое вчерашнее лучше, диалектически же вознадеется на будущее, ибо будущее всё терпит. Мало того, тематически новым для пролетария будет, боюсь, табакерка и маркиза, и только для нас замечательным праздником будет сермяжный будень, ругань, плевки. Это не народ, а мы с особенным рвением взвыли верлибром о сифилисе и проститутке. А народ, кто знает, послушав нас, может захотеть Лермонтова, Четьи-Минеи или Онегина, скажет: «Да зачем мне колеса и машины? Чем я не человек? Машины – это мой серый будень, это моя недотыкомка, а не ваш Молох и Левиафан. Это для вас плевок – извращенный фетиш, а для меня плевок – плевок, а фетиш – стихи Надсона!». А завтра, кто знает, возговорит, может быть, и так: «Вы, господа, недооценили Баратынского, Кольцова или графини Эльвиры[184]. У нас на Оке поют лучше Есенина или танцуют лучше, чем в балетах Стравинского, одеваются так, что их фотографирует корреспондент “Studio”[185]». И хорошо бы так, ибо, переходя ко второму пункту: мы ветхи! Нам надоело! Мы лаконичны из моральной лени, длиннотны от хождения вокруг и самолюбования, экспериментальны от избытка уменья и нищеты наитием. Отсюда наша мертвенность, чисто физиологическая, атавизм изжития эмоционального опыта, не диктующего уже адекватных ему форм, т. е. не превращающего автобиографии в лирику, наблюдения и бытовой синтез, зрительного в театральное прозрение. Нужно апеллировать к мускулатуре мыслей сыновей фабричного – внуков и правнуков хлебопашца. Что же в результате надо сделать, чтобы эксплоатировать новую кровь, эксплоатировать революцию для искусства, явно ветшающего, ибо «Двенадцать»