Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

href="ch2.xhtml#id172">[190]), но примером писательского поведения и, выражаясь современным языком, имиджмейкинга. Их личные и литературные отношения, знавшие периоды близости и охлаждения, нуждаются в отдельном исследовании, благо материалов для него много. К их числу относятся и публикуемые маргиналии.

«Мне очень грустно, что уже долгое время мы в силу литературных условий оказываемся как бы по две стороны баррикад искусства, – писал Шершеневич Брюсову 17 декабря 1923 г., объясняя, почему не пришел на его юбилей. – <…> Мне очень горько, что среди целого ряда Ваших учеников я оказался в положении одного из наиболее Вами нелюбимых». В сказанном слышна личная обида (не берусь судить, насколько обоснованная), «но и это, – продолжал Шершеневич, – нисколько не меняет моего чувства глубокой признательности и искренней любви к Вам. Тем с большей внимательностью я всегда относился ко всем Вашим устным и письменным критическим замечаниям обо мне в частности и о русской поэзии вообще, хотя зачастую не соглашался с ними»[191].

Меньше чем через год, 9 октября 1924 г. Брюсов умер. «Я не видел Брюсова в гробу. Меня тогда не было в Москве. Но я помню, что я, который без слез хоронил и отца и маму, долго сидел и не мог постичь значения траурного объявления. <…> Я не плакал, узнав о смерти Брюсова. <…> Я не умею плакать. Но я убежден, что, если бы было можно, я, придя на тот свет (а это путешествие необходимо), крепко бы пожал руку Валерию Яковлевичу, потому что все мои литературные успехи и неудачи, все достижения и ошибки намечены его словами, как, впрочем, и достижения почти всего моего поколения»[192].

В первой половине ноября 1924 г. вышел последний авторский сборник стихов Брюсова «Меа», который он успел подготовить. Шершеневич внимательно прочитал его с карандашом в руках и оставил обильные пометы: не только подчеркивания в тексте, но и замечания на полях. Стихи Брюсова он рассматривал исключительно с формальной точки зрения, не касаясь их содержания. Наибольшее внимание Шершеневича привлекли рифмы: «Рифму он (Брюсов. – В. М.) любил, как игрушки ребенок. Он мог написать целое стихотворение ради одной блестящей рифмы»[193], – и переклички с футуристами, влияние которых критика отмечала в поздних, экспериментальных стихах Брюсова.

Ниже публикуются все маргиналии Шершеневича, сделанные карандашом, на принадлежавшем ему экземпляре сборника «Меа» (собрание В. Э. Молодякова), с владельческими штампами «Вадим Габриэлевич Шершеневич» на форзаце и титульном листе и порядковым номером 214 (проставлен карандашом на обороте фронтисписа с портретом автора). Подчеркивания воспроизводят подчеркивания Шершеневича (в стих. «Магистраль» двойные подчеркивания дополнительно выделены жирным шрифтом); маргиналии на полях набраны курсивом, с сохранением разделения на строки. Порядок следования стихотворений тот же, что в книге; воспроизведены только строфы, к которым относятся маргиналии. Текст приводится по отдельному изданию сборника и содержит разночтения с последующими изданиями (включая пропуск слова в стих. «Явь» и цензурное изъятие последней строки в стих. «Мировые спазмы»). Конъектуры и пояснения публикатора заключены в угловые скобки.

Борис Коплан. Переводы

Борис Коплан. Инскрипт Матвею Розанову на книге «Стансы» (1923). Май 1927

Из Гёте I

Мысль о тебе, как солнце луч свой ранний

    В поля струит.

Мысль о тебе, как месяца сиянье

    В ручье дрожит.

В очах всё ты, когда в пути далеком

    Клубится прах,

И в мгле ночей, в скитаньи одиноком

    Волнует страх.

Твой слышу глас, как вторит с нежным шумом

    Волна волне.

И в тихой роще я внимаю думам

    И тишине.

Я близ тебя. Пусть разлучают силой —

    Расстаться ль нам?

Закат. Вот вспыхнут звезды. Если, милый,

    Ты был бы там!

II

    Лейтесь вы, лейтесь вы,

    Вечной любви моей слезы.

Ах, только вам, застывшие очи,

Пустынным и мертвенным кажется мир…

    Лейтесь вы, лейтесь вы,

    Горькой любви моей слезы.

III

Там, во всех долинах

    Покой.

На всех вершинах

    Тьмы лесной —

    Легкая дрожь.

И лес – без пернатого хора.

    Жди – и ты скоро

    Сам отдохнешь.

1923

Лорелей

<(Г. Гейне)>

Не знаю я, что это значит:

Мой дух тоской стеснен. —

В сознанье моем маячит

Преданье из древних времен.

Вечерней прохладою веет

От рейнских спокойных вод.

Прощальным сияньем светлеет

Гористых вершин хоровод.

Там девушка вдруг вырастает —

Волшебна ее краса —

И, гребнем златым блистая,

Расчесывает волоса.

И песнь о нездешнем крае

Призывно поет она:

И песня растет – умирает,

Мелодия страсти полна.

И рейнский рыбак усталый

Услышал мелодию ту:

Не видит он грозные скалы,

Тоскуя, глядит в высоту.

И бедный рыбак, наверно,

Погибнет с ладьею своей…

Преданье гласит суеверно:

Хотела того Лорелей.

18 июня 1932

Ульяновск

Мелодии Брамса

О. П. Римскому-Корсакову

1.

Allegro

<(П. Хейзе)>

Там, где ручей игривый,

Там, где, склоняясь вниз,

Качаются две ивы, —

В любви мы поклялись.

О чем лепечут ивы? —

То знает один ручей.

А наших дней порывы —

Лишь в зеркале очей.

О нашей клятве зная,

Ручей шепнет цветам;

Цветы, благоухая,

Расскажут небесам.

Но ведь не слышно людям,

Что шепчут цветы полей.

И мы таиться там будем,

Где ивы глядятся в ручей.

2.

<(П. Хейзе)>

Когда ты пойдешь на кладбище,

Ты холмик там свежий найдешь.

Под ним – затихло сердце,

Его – ты не тревожь.