Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

Блока, и «<Мистерия->Буфф» Маяковского, и стихи о Понтии (так! – В. М.) Эвксинском и духах в пролетарском двухнедельнике «Сирена»[186] – до скандала не свежи? Надо, как говорилось, революционировать приятие незнаемо откуда идущих звонов; надо воспитать в них силу сужденья, обратив его на нас, чтобы они, как ученики Заратустры, обрадовали нас, нас умертвив, заставив подражать им, потерять себя. А воспитать силу сужденья можно лишь тем преподаванием формальных истин, о каком говорить здесь нет места, значение которого, однако, как единственной возможности и вместе категорического долженствования нами учтено. Надо, повторяю, дать плоды той революции Шуппе-Гуссерль, в отношении коей социологическая <революция? – В. М. > опоздала. Мы философы от Бэкона, крушившие идолов fori, вправе смеяться над ниспровержением Ксиманесова Столыпина[187]. Мы левее передовых большевиков, ибо мы достигли уже самоутверждения, сути, серьезности, дела, ядра, слития понятий вдохновения и ремесла, Бога и молота, не сделав ни Бога Гефестом, ни молота – орудием Перуна. Понятие сноровки мастерового (техника) и пафоса жреца (технэ) для нас диалектически примирены. Мы можем говорить своими словами о первослове Логосе, этим самым Логос, в качестве митинговых председателей, слова не лишая. Мы умеем всё понимать, ибо то, что непонятно, мы понимаем в основаниях его непонятности. Преподать всё это, не наставляя, а сообщая, не уясняя, а описывая, не руководя, а вводя в суть, не диктуя, а давая в руки посмотреть, – сделать это вовсе не так трудно, и особенно обращаясь к тем, кто чист от атавизма, гвоздеобразно засевших в череп, синтезов a priori не только в виде худопоставленных врожденно вопросов, но и с молоком матери всосанных худых разрешений.

Исторического изучения не надо, генетического истолкования не надо, целевого оправдания не надо, утилитарной рекламы, эмоциональных соблазнов, биологической подпочвы не надо! Нужно же лишь описание искусства, то бескорыстное приглашение учесть его в его сути, как особый вид бытия, какое означает диалектическую формулу спайки формы с материалом, многообразную в своей диалектике в соответствии с многообразием опытных возможностей. И все эти возможности – победа молотка над металлом, веса над массой, песни над усталостью, ритма над шестнадцатичасовой поденщиной, как известно, искони близки, органически внятны в их принципе духу ремесленника, чуткого к индивидуальности материала, к вещности вещества, к той идее, какая совпадает с формой и не совпадает с подлинно-буржуазной, мещански-городской идеологистикой. Чутье это – аристократизм фабричного, чьи предки мололи на Митилене, по примеру царя Питтака[188]. Чутье это – кладезь трансцендентальных возможностей, упроченных сердцебиениями десятка поколений. И я, подобно Сен-Симону, полагая свой аристократизм в том, что всю жизнь был рабочим, чернорабочим, ибо такова методология мастеровая для принципиально невесомой колесницы, я взялся бы преподать аудитории рабочих феноменологию того или иного вида искусства, дабы эксплоатировать свежие бицепсы для возведения пирамиды всё тому, столь же неведомому Богу и, буде мне удалось бы говорить с подлинными товарищами в моем аристократизме, за успех я поручился бы, не колеблясь. Поручился бы во всяком случае за то, что формально осведомив всех, не помешаю самопониманию ни одного из даровитых слушателей и вместе не уверю в одаренности, не отравлю лже-техникой, не одарю апломбом слушателя бездарного.

Предлагаю учесть, что в пути к такой программе, как кажется, мыслимого единения, мы не столкнулись ни разу с уродливыми гибридными порожденьями нашего момента. Работа только тогда работа, когда она оторвалась от породившего ее импульса, когда черты этого импульса на ней не отпечатлелись. Изобретать же инкубаторы гения предоставляется добрым, eo ipso глупым энтузиастам эстетического человеколюбия.

Печ. по: Классовое творчество и диктатура пролетариата. <Киев>, 1919. C. 18–26 – с исправлением явных опечаток и в соответствии с современными нормами пунктуации.

Доклад т. Б. Лившица

Есть вопросы, о которых дискуссия представляется бесполезной: поставленные во всем объеме, они упираются в положения антиномические. Спор об искусстве становится логомахией, когда он подходит вплотную к вопросу о взаимоотношении бытия и сознания. Поэтому доклад по 1-му пункту «программы»[189] может быть только мотивированным отказом от доклада, каковым и является последующее изложение.

Искусство, наряду с религией, есть непосредственное познание мира. Я сказал бы: оно имеет своим объектом не феномен, а нумен, не явление, но причину явления, если бы только в непосредственном познавании познающий субъект мог быть отделен от познаваемого объекта. Но так как именно в нераздельном слиянии субъекта и объекта, в становлении воспринимающего воспринимаемым сущность непосредственного познания – искусство может быть только космогонией. Поэтому всякая специальная трактовка общих вопросов искусства как вопросов sui generis, всякое их вынесение за план космический приводит к искусственному расчленению, а следовательно, неизбежному уплотнению и затемнению темы. Как нечто космосу адекватное, искусство в себе атрибутов конечных не имеет: идея эволюции как производная идеи времени искусству чужда. Возможно ли в пределах нашего (т. е. трехмерного) времени провести кривую, соединяющую, скажем, искусство мексиканское или египетское с современным, не прибегая, с одной стороны, к понятию катастрофы, и с другой – не умаляя ценности искусства древнего? Далее: где масштаб для такого измерения? – ведь мерить приходится в том направлении, где нет у нас никакого мерила. Не по этой ли причине все критерии искусства, черпаемые в сфере психики трехмерной, оказываются явно несостоятельными? Равным образом, когда речь идет о координации искусства и современности, имеется в виду не искусство в себе, а разрез его в нашем сознании, т. е. совокупность чувственно-воспринимаемых явлений искусства, иными словами, рычаг последнего не в наших руках, и никакая координация здесь немыслима. Существование искусства национального сему положению не противоречит, ибо доказано ли, что в отношении к искусству, нация – факт первичный? С изложенной точки зрения о классовом творчестве говорить не приходится: прорыв в вечность, коим знаменуется рождение истинного произведения искусства, есть прежде всего разрыв с временным и условным, и, в первую очередь, полное деклассирование творца.

Диктатура же – чья бы то ни было – в искусстве мыслится только метафорически: нечто вроде «победы над солнцем» или того менее.

Печ. по: Классовое творчество и диктатура пролетариата. C. 28–29 – с исправлением явных опечаток и в соответствии с современными нормами пунктуации.

Вадим Шершеневич. Маргиналии на книге стихов Валерия Брюсова «Меа»

Вадим Шершеневич. Маргиналии на книге стихов Валерия Брюсова «Меа»

Вадим Габриэлевич Шершеневич (1893–1942) принадлежал к числу тех, для кого Валерий Брюсов был не только учителем в поэзии и старшим товарищем в литературном мире («Брюсову я обязан тем, что выучился работать, а мне кажется, что даже выучился писать»