Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

бы двадцатиглавого, но ego тому, что чается как свободное из свободных и было им в эпохи тираний из тираний. Еще раз, завершая. Протестую против лирических пожеланий, школьных пророчеств и бутафорских нимбов вокруг принципиального дупла. Чтобы не быть дилетантами, мы должны знать, что всякое творчество предполагает дилетантизм, что во всяком комплексе, означающем творчество, творчеством его делает момент анормативного, дилетантского в глазах систематика. Отсюда, надо избегать нормировать свободное вдохновение, дабы не начать работать по вдохновению самому. Это азбука.

Посему предлагаю путь обратный здесь намеченному, на деле же, ибо о подлинно-нашем деле – прямой. Вместо того, чтобы начинать вопрос, что мы должны, должны во лжи, ибо о внеучетной цели со стороны качеств ее телеологии, а потом думать, что мы для этого можем, надо начинать с того, что мы можем. Ибо при наличии солидарной воли к задаче безликого содействия вопросительному знаку, это и означает то, что мы должны, всё, что в нашей власти, картину всего от нас зависящего. Учет же возможного определяется, как ведомо, учетом смежных невозможностей, ибо определение дела означает знание его предела. Контурное ограничение круга своей компетенции совпадает с самоограничением в своих пафосах.

Таким образом, отметая ложную проблему о способах выявления неведомой качественности тех проблематических даже в своем бытии возможностей, о которых известно лишь то, что они должны быть абсолютно новы, оставляем проблемы о способах предоставления способа возможностям этим выявиться, если они уже возникли, более того, возникнуть, если к тому возникла потенция, или еще больше, возникнуть даже этой потенции, если ожидать ее у лиц третьих, нас признавших, нашлись основания. Это много. Это огромно. Но больше этого мы желать не должны. Идти же с представлением способов, уготованием почвы и устранением помех надо туда, где признано основательным потенций этих ждать, где эти потенции ждут нашей помощи, где не было их возникновений по причинах внешним: городовой, отсутствие хлеба, азбуки и кисти.

Нужны, таким образом, свобода, обеспеченность, просвещение вообще и просвещение в вопросе ремесла. Ясно, что нас касается лишь последнее – это вопрос о технике. Повторяю, вопрос о технике и только о технике, непонимание коей просто, как термина, не только мешает ясному пониманию справедливо рекомендовавших ее нам моих коллег, но и туманит теоретические предпосылки большинства эстетик всей Европы.

Итак, мое положение: надо преподавать пролетариям технику искусства. Преподавать будем мы, люди старого искусства, не вопреки этому обстоятельству, а именно ввиду его, ибо они люди новые тем и новы, что этого не знают, а мы потому и знаем, что мы «стары», опытны и изощрены. Однако, прежде чем обсуждать методы преподавания должно разрешить вопрос: есть ли у нас на то право, ибо мы умерли? Наше искусство умерло. Что же мы будем преподавать? Подражание мертвецам? Путь в могилу? Дело не ладно. Объявляю поэтому, больше того, канонизуя в абсолютных правах такую альтернативу: или старое не умерло, тогда мы можем работать, или старое умерло, тогда нам надо молчать. Единственною огромною помощью им новым будет наше самоубийство.

Рассмотрим оба случая. Начнем со второго, как более совершенного в принципе, но, к сожалению, неосуществимого на практике. Почему наше самоубийство более совершенно как метод? Потому что только так можно достигнуть чаемой нами всеми абсолютной новизны. Я сказал чаемой всеми, разумея, конечно, фиктивный дезидерат, путеводную звезду творческого влечения, недосягаемость коей и сделала это влечение пафосом (пропущено слово? – В. М.), т. е. страданием достигающего, и пафосом расстояния, т. е. скорбью о недосягаемости. Чаять же ее как конкретное и притом категорическое долженствование момента и полагать, что на то есть основания, значит быть младенцем или энтузиастом – двумя существами, обладающими правом на глупость либо на небрежность в выражении о космическом. Ясно, что такой новизны не будет, ибо условием ее возникновения было бы полное истребление всего старого. А истреби мы музеи, книги, себя, – как отшибем мы память у пролетариев, слыхавших о Пушкине и Марксе, видавших русские иконы, Травиату, пивших водку, переживавших моменты биографии По, Амиеля[178] и Наполеона, словом, нагруженных атавизмом баронов, актеров, Челкашей? Надо убить всех, оставить лишь пару орангутангов на семя. Это не годится, ибо неосуществимо. А раз нельзя умереть – надо жить.

Переходим, таким образом, к рассмотрению другой возможности. Всякий исторический разрыв, как в частности и наш миф об отрыве от старого, сравниваемый со смертью Рима и последовавшим процветанием варваров, есть фикция подлинно варварских логик. Были варвары и варвары: такие, как галл Авзоний, александриец из александрийцев, обученный Римом, но от Рима не ушедший, нового «по-новому» не давший; как Гросвита[179], которая сама училась у мертвого уже Рима, но пошла не вперед, а назад, подражая Теренцию; были, наконец, и такие, как автор Исландских эпов (так! – В. М.), допустим, даже вполне независимо от Рима, давший много нового, но на острове в плане другой национальности. Ясно, что лишь последний тип варвара нов soî disant, абсолютно; но что надо сделать, чтобы помочь вылупиться таким варварам из наших пролетариев? Переменить их национальность, еще наличный народ истребить<?> – то же, что говорилось выше. Ибо прав т. Рожицын, утверждавший, что искусство крепкое, пусть классическое, национально; интернационализм же симптом упадка, барочности, изжития[180]. Как же мимоходом примирить абсолютную новизну, взывающую к национальности, т. е. к индивидуальности народа, и дальше к индивиду, ее прообразу, с формулой «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»? Едва ли найдется интернациональный эсперанто, роднящий Челкаша, барона со дна, Крапоткина (так! – В. М.), Акима из «Власти тьмы». Я не говорю уже о той сомнительной новизне, которая в отношении средневековья сокрушена наукой еще до реформы взгляда на Возрождение, сокрушена бытием Прованса, происхождением нового театра, вообще же и для других эпох уяснением роли этрусков для Рима, влиянием Эгины на вазы, Микен на детали описания Гомера и проч.

Таким образом, вопрос о предоставлении нами мертвыми им живым новых сырых технических средств не вяжется ни с чаянием их «новости», юности, силы, ни с допущением, что всё старое умерло. Не вяжется это и с тем, что доставило моменту ореол дельности, советскому правительству репутацию трезвой энергии; вяжется, однако, и я в своем критическом холоде это хорошо учитываю, с тем, что в нем крик лет, энтузиазм, дилетантизм, Русь, самообман, демагогия запыхавшихся Риенци.

Сама идея возможности учить технике, будучи мертвыми, основана на ошибочной недооценке ее значения, которое новая школа и я в том числе в своем ежегоднике «Гермес» – пытаемся восстановить во всей его силе античного технэ, уменья, совпадающего с вдохновеньем, ремесла с творчеством. Учить такой технике