Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

фуражку, но я знал, что это только бутафория: в действительности он мало плавал и лишь один раз побывал в заграничном порту — в Александрии. Но он обладал поразительной силы воображением, хотя в основе всех его книг лежит совершенно реальная жизнь. Своими удивительно зоркими глазами, которые, казалось, могли проницать сквозь стены, он умел видеть не то, что мы, но внутреннюю, сокровенную жизнь вещей, которая была для него главной.

Он жил в Одессе, Севастополе, Феодосии, и эти приморские города, заново увиденные писателем, стали Зурбаганом, Лиссом и Сан-Риолем — города, возникшие на обломках скал и подмытых морем холмах, соединенных лестницами, мостами и винтообразными тропинками, залитые океаном бушующей тропической зелени, где в легкой и теплой тени листьев блестят пламенные глаза женщин. Желтый камень и синяя тень, пение вдали и его эхо в горах, рынок на сваях под огромными зонтиками, паруса в гавани и крылатое утро, зеленая вода, даль океана, ночью пожар огромных звезд... Разве не кажется, что мы видели все это не в книге, не в снах писателя, а наяву?..

Грин верил в неистовую силу человеческой мечты. Он верил, что можно, разбив яйцо, вынуть из него золотой, найти в прибрежном песке золотую цепь — обрывок якорного каната с корабля тщеславного и хвастливого пирата. И разве нельзя, силой мечты преодолев законы природы, бежать, как по всхолмленной земле, по гребням и пене лазурных морских волн, или даже взлететь над ними, поднятым к небу силой звона тысяч золотых или хрустальных колокольчиков, или даже просто так, как летают дети во сне?.. Разве мы не верим в реальность его героев — благородных, неподкупных, с детскими глазами и непобедимой верой в удачу и доброту будущего, людей, каких мы встречаем лишь изредка, но таких, какими должны быть все люди, все человечество. Мы верим в них, как верил в них сам Грин. Умирая в Старом Крыму, который он любил за великую тишину и шепот зелени и за то, что с холмов видно полоску далекого моря, уже коснеющей рукой он писал воспоминания о встречах со своими вымышленными героями. Пусть они плавали на парусных кораблях, но они принадлежали будущему!

Маленькая комната в глинобитном домике, где жил он последние годы, была лишена всяких украшений: стол, стул и ослепительно белые стены. Только над узкой, спартанской кроватью перед глазами писателя висела изъеденная солью фигура, красовавшаяся некогда под бушпритом корабля, которую сам Грин прибил к стене, — символ победы человека над стихией и торжества жизни над вечной угрозой гибели.

Он был путешественником, странником и бродягой, не только наблюдателем, но и неистовым участником жизни. Он сказал о ней однажды: «Нет возлюбленной прекрасней, чем та, что разоряет дотла. — Потом, после короткой паузы, добавил, пряча усмешку в короткие жесткие усы: — Дотла включительно!»

И жизнь действительно опустошила его дотла, но тем блистательней и великолепней, преображенная и бессмертная, она горит неугасимым огнем на страницах книг Александра Грина.

1

Александр Степанович Гриневский был сыном «вечного поселенца», участника польского восстания 1863 года, сосланного после поражения повстанцев в дикую глушь, в город Вятку, лежащую вдалеке от железной дороги и отделенную от мира бесконечными лесами. Бухгалтер земской городской больницы, он влачил жалкое, нищенское существование — без радостей, без будущего, без мечты. Жена его, вечно больная, измученная домашними хлопотами, находила горькое утешение в том, что, вместо колыбельной, пела сыну издевательские песенки, предрекая ему будущее бродяги, нищего и преступника, полное пресмыкательства перед богатыми и преуспевающими. Мать умерла тридцати семи лет. Мальчику было всего тринадцать. Отец начал пить, и мальчик был полностью предоставлен самому себе.

Однажды, когда мальчику было три года, отец принес книжку «Гулливер у лилипутов», с картинками, напечатанную крупным шрифтом на плотной бумаге. Отец посадил сына к себе на колени, развернул книжку и сказал:

— Саша, давай читать. Это какая буква?

— «М».

— А эта?

— «О».

— Верно. Как же сказать их сразу?

Звуки этих букв и следующих вдруг слились в уме мальчика, и, сам не понимая, как это вышло, он сказал:

— Море...

С тех пор отраженный блеск моря, которого он еще не видел, был светом его жизни. Для него оно было сказкой, но мальчик знал, что оно существует.

Так он научился читать. Он читал безудержно, запоем, без всякой системы, но кто из нас в детстве придерживается системы в чтении? В детских журналах того времени он выискивал рассказы о путешествиях, плаваниях, охоте... Когда ему исполнилось восемь лет, его дядя, подполковник Гриневский, был убит своим денщиком и отец привез с похорон наследство: три огромных ящика книг. Книги были французские, польские и русские. Отныне поиски интересного чтения превратились для мальчика в романтические путешествия.

Он не уходил от реальности в вымышленный мир Майн Рида, Густава Эмара, Жюля Верна и Луи Жаколио. Их мир — мир бесконечного сияющего и бушующего моря, тропических лесов и сильных духом людей был для него реальностью. Но сам он не мог в него проникнуть. Он был неудачником не по случайному стечению неблагоприятных обстоятельств, но по характеру: он за все хватался, ничего не доводил до конца, был нетерпелив, страстен и небрежен. Возмещая все мечтами, он становился сам собой лишь тогда, когда валился на кровать с книгой в одной руке и огромной краюхой хлеба в другой...

Он был нелепым и смешным мальчиком, когда мастерил деревянные мечи и сабли и рубил крапиву и лопухи, воображая, что истребляет жестоких дикарей и двуличных предателей. Он мастерил из вереска и ивы самодельные луки с веревочной тетивой, но его стрелы из лучины с жестяными наконечниками летели всего на двадцать — тридцать шагов. Сражаясь с поленьями, расставленными стоймя, он поражал их камнями, воображая себя великим полководцем.

Мечтая открыть философский камень, превращающий все металлы в золото, юный Александр приносил домой аптекарские пузырьки, что-то в них наливал, что-то смешивал... Из этих занятий практической химией родилось увлечение, которое больше всего радовало мальчика. Он научился составлять бенгальские огни, мастерил ракеты, огненные колеса и каскады, делал цветные бумажные фонари. И когда вокруг него вспыхивал фейерверк и загоралась иллюминация, был по-настоящему счастлив: он жил в необыкновенном фантастическом мире, совершенно не похожем на тусклую жизнь Вятки.

Когда Александру пошел десятый год, отец, видя страстное влечение мальчика к охоте, купил ему за рубль старенькое шомпольное ружье. С тех пор будущий писатель перестал есть и пить и целые дни пропадал в лесу. Он