Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

в доме есть настоящий бар с целой батареей бутылок, высокими табуретками и полустертой коленями посетителей надписью «Бар Джо»: так звали первого бармена, который царствовал здесь в день новоселья.

Там, где нет книг, висят картины: живопись, графика, гравюры. А где случайно осталось свободное место — висят фотографии предков. Стены гостиной, как обоями, оклеены картами и планами: они привезены из тех стран, где жил или странствовал хозяин дома. Помимо этого, в доме стоит огромный концертный рояль, на котором лежит флейта Рокуэлла Кента: он не расставался с ней ни на Аляске, ни на Огненной Земле, ни в Гренландии.

Наверху довольно много комнат. Из их окон, обращенных на запад, видно необозримое море леса и одинокая гора Уайтфейс. Нигде не видно никакого жилья, ничего не слышно, кроме шороха сосен и журчания говорливого ручья.

Наступает рождество — традиционный праздник в доме Кентов. Обычно в эти дни идет густой снег. Он засыпает дороги, превращает деревья в причудливые белые призраки, густым слоем покрывает дом, который в огнях иллюминации сверкает, как нарядная рождественская елка.

Сама елка, стоящая на почетном месте в галерее, великолепна. Да она и не может не быть прекрасной, ведь она срублена здесь, в Адирондакских лесах. Под ней разложены подарки на все вкусы: картины, книги, вино, сладости и много всякой всячины — от хозяев и от родных и друзей.

Многочисленные члены семьи Кентов обычно вспоминают, как на одно рождество в годы войны были приглашены русские студенты, слушавшие лекции в Колумбийском университете. Рокуэлл Кент не знал никого из них, но для него было достаточно, что это русские.

Пока русские студенты отсыпались, рано утром приехала их однокурсница-американка. До поры до времени ее прятали, чтобы подготовить гостям сюрприз. Когда зажгли огни на елке, ее завернули с головы до ног в цветную бумагу, обвязали яркими лентами и уложили под елкой вместе с другими подарками. После этого русских студентов и студенток пригласили посмотреть, что принес дед-мороз.

Девушки бросились распутывать ленты. Когда из свертка показалась человеческая рука, девушки на мгновение испугались. Но когда из-под елки выскочила их юная подруга, комнату огласил радостный смех...

Начинается пир. Потом молодежь танцует вокруг елки, а старшее поколение рассматривает новые работы хозяина дома и мирно беседует. Рокуэлл Кент не без успеха исполняет обязанности бармена: он разливает посетителям шотландское виски и русскую водку, а также изготовляет сложные коктейли, вызывающие, как говаривал старик Дюма, «головокружение желудка»...

Если снег достаточно глубок, то учиняется традиционное катание на санях. Все надевают что попало: эскимосские шубы из оленьего меха, штаны из шкуры медведя, шерстяное белье, обматываются платками старой няни, и двадцать человек — такова теперь семья Кентов — отправляются на прогулку по окрестностям.

Когда все возвращаются, то трепетные огни рождественской елки служат им верным маяком. Снова наполняются бокалы — на этот раз шампанским, — и никогда не стареющий хозяин провозглашает тост за приближающийся и, как он надеется, счастливый Новый год!

ЛЕТЯЩИЙ НАД ВОЛНАМИ

Он был похож на морского волка, сошедшего со страниц старинного морского романа, хотя в его наружности не было ничего замечательного: высокий, сутулый, очень худой, с удлиненным лицом, туго обтянутым кожей, загрубевшей от ветра и солнца, с глубокими морщинами, похожими на шрамы; темно-русые волосы, коротко подстриженные усы, большие грубые руки человека, привычного к тяжелому труду, вечно испачканные табаком... Только светло-карие глаза, пронзительные и прозрачные, казались необыкновенными. Они глядели сквозь собеседника и сквозь стены, словно он все время всматривался в далекий морской горизонт. «Море и ветер — вот все, что я люблю», — сказал он однажды. И действительно, когда он входил в комнату, то казалось, море и ветер бушуют где-то рядом, за тонкой перегородкой. Море, освещенное неистовым солнцем и льстивой и неверной луной, ветер, насыщенный запахом тропического леса и одуряющим благоуханием цветов, — как тот ветер, по запаху которого мореплаватели за много миль узнают о приближении к Цейлону...

Тогда, когда я его встречал, он казался мне ужасно старым. И не только потому, что в те годы — тридцать с лишним лет назад — разница в возрасте в двадцать пять лет была огромной, но и потому, что он прожил большую и тяжелую жизнь, которая была к нему несправедливой и жестокой. И умер он в 1932 году всего пятидесяти двух лет от истощения, вернее, от голода, который преследовал его всю жизнь.

Настоящее его имя было Александр Степанович Гриневский, но миллионы читателей знали и знают его по книгам, на которых стоит имя Александр Грин. Псевдоним этот возник не потому, что он хотел выдать себя за иностранца, как некоторые утверждают. Просто в те годы, когда он начал печататься, он находился на нелегальном положении: он бежал из ссылки и проживал по чужому паспорту. Однако этот псевдоним породил вокруг писателя целую бурю легенд. Утверждали, например, что, плавая матросом где-то около Зурбагана, Лисса и Гель-Гью, он украл у английского капитана огромный ящик рукописей, а самого автора рукописей убил.

Работая перед смертью над своей последней книгой, «Автобиографической повестью», Грин сделал к ней предисловие, которое не успел опубликовать, озаглавив его: «Легенда о Грине».

«С 1906 по 1930 год, — писал он, — я услышал от собратьев по перу столько удивительных сообщений о себе самом, что начал сомневаться — действительно ли я жил так, как у меня здесь написано...»

Он изредка приходил ко мне, чтобы, как он говорил, «помолчать вместе». Молчать он умел, только курил, зажигая папиросы одну от другой, пил крепкий, почти черный чай, а иногда и что-нибудь покрепче. Изредка он глуховатым голосом начинал читать свои стихи. Их он стеснялся, почти не печатал и, когда где-нибудь в обществе его просили их почитать, охотно декламировал: «Чижик-пыжик, где ты был...» Я не знаю, сохранились ли они, хотя бы в рукописях.

Иногда он мечтал вслух — яростно и вдохновенно, но читать свои произведения робел. Странно было слышать, как он, улыбаясь с мужественной интимностью, вдруг говорил: «Боюсь!..» Ему было страшно проверять на слух то, что далось с таким нечеловеческим трудом, — повесть-феерия «Алые паруса» имела сорок вариантов начала! Он боялся, что ему самому покажется, что это плохо. И хотя он очень ценил всякую похвалу, — она всегда, даже несправедливая, помогала ему работать, — а по-настоящему он ценил только свое суждение.

Грин любил носить капитанскую