Правила волшебной кухни 4 - Олег Сапфир

— Жить так здорово! — воскликнул лось.

— Здор-р-р-рово! Здор-р-рово! — согласился с ним попугай и захлопал крыльями. — Солнышко светит, тр-р-равка зеленеет! Как же хор-р-рошо!

— Очень хорошо! — тут лось приподнялся с лужайки на локтях. — Я всегда думаю о том, как же хорошо, что мы живём!

— И не говор-р-ри! Жить так здор-р-рово! Кушать вкусно, спать сладко, а игр-р-рать так весело!

— Да-да! И я совсем не понимаю тех, — тут голос лося утратил мультяшную и чуть дебильноватую интонацию. — Я совсем не понимаю тех, кому надоело жить. Как может надоесть жить, а?

— А давай спр-р-росим у ребят! — предложил попугай.

Тут он медленно повернул голову и уставился прямо в камеру. Прямо в глаза… нет! Прямо в душу Бардено. Мультяшный добрые и немножечко глупые глаза попугая вдруг стали узкими, хищными и злыми. Белки вспыхнули багровым светом, а клюв искривился в мерзкой улыбке.

— Ребята? — проскрежетал попугай инфернальным голосом. — Вам надоело жить? М-м-м?

Дальше несколько секунд мультяшка делал вид, что выслушивает ответ аудитории.

— Отлично, — сказал он. — А вам, синьор Бардено?

— Нет-нет-нет! — заверещал тот. — Не надоело! Мне очень нравится жить! Очень! Умоляю, оставьте меня в покое! Я сделаю всё, что вы скажете!

— Всё-всё? — уточнил попугай.

— Да! Всё!

Кадр резко сменился. Теперь на экране был лось. Но только уже не тот бурый добряк, а настоящий монстр. Его глаза горели огнём, а из разинутой пасти, полной острых клыков, текла густая чёрная кровь. Кровь капала прямо на лужайку, и трава вокруг лося мгновенно увядала.

— Хорошо, — хрипло, захлёбываясь кровью произнёс лось. — Если хочешь жить, извинись перед Маринари. Принеси ему все свои деньги.

— Что? — Бардено выпучил глаза. — Мари… нари?

— НЕСИ!!! — заорал попугай, вновь возникнув на экране. Перья дыбом, клюв в крови. — НЕСИ, МРАЗЬ!!! АХ-ХА-ХА-ХА-ХА!!!

— О-ХО-ХО-ХО-ХО!!! — поддержал своего друга лось.

Мультяшки схватились за руки и начали кружиться в хороводе.

— Маринари! — скандировали они. — Маринари!

И тут же вернулся ад. Ветер дунул с такой силой, что Бардено не удержался и упал со стола. Вместо посуды в воздух теперь поднялись острые осколки, а дверцы шкафов разом вышибло окончательно. Кровь с потолка не капала, а проливалась ручьём, и взорвались к чёртовой матери лампочки, погрузив комнату в темноту.

— Маринари-Маринари! — единственным источником света стал телевизор. — Маринари-Маринари!

Бардено же на четырёх костях рванул в угол. Забился в нём и понял: это не закончится никогда. Никогда, пока он не отнесёт этому треклятому повару всё, что у него есть…

* * *

И явился Оборванчик не с пустыми, надо сказать, руками! Рядом с ним валялся солидный пузатый мешочек, на котором крупными буквами было выведено маркером: «ВЫКУП», — а рядом лежала записка. Просто сложенный вдвое листочек А4 безо всякого конверта.

Содержание следующее: «Простите меня, пожалуйста! Заберите эту тварь, я так больше не могу!»

— О как, — хмыкнул я, глядя на Оборванчика, а следом заглянул в мешок.

Среди тусклого поблескивания сольдо я увидел блеск более качественное серебро гроссо и даже несколько золотых дукатов. Солидный, надо сказать, куш.

— Ну молодец, — я присел на корточки и поднял куклу. — Совсем взрослый стал, уже даже сам зарабатываешь. Ай да молодец…

В другую руку я взял мешок с деньгами, ногой закрыл дверь и тут же понял — что-то не так. Что-то, блин, изменилось. И при более детальном осмотре понял, что именно: мой ушастый друг Чебур и Пиноккио пропали с барной стойки. Теперь они сидели на подстановочном столике вместе с Принцессой. Причём сидели так, как дети сидят у костра, слушая страшную историю… ну или сговариваясь лезть в сад к дяде Ване, у которого там как раз поспели вишни.

Изменилась и Принцесса. Её фарфоровое личико выглядело недовольным, и я бы даже сказал «раздражённым». Как будто её только перебили на самом интересном месте.

— И что это у нас тут такое? — спросил я, нахмурившись. — Неужто зреет бунт?

Постоял, посмотрел, не дождался ни от кого ответа, и пожал плечами. Затем представил Принцессе Оборванчика, а Оборванчику Принцессу, посадил их рядом и без задней мысли отправился спать. Потому что могу в кои-то веки! Трёхдневное бдение в потолок наконец-то подошло к концу и сегодня я мог провалиться в сон, как самый обычный человек.

Лёг. Закрыл глаза. Ну и провалился — точь-в-точь как и хотел. Вот только проснулся я уже через час, потому что снизу из зала слышался грохот. Причём такой, что первым же делом я подумал на «Gruppo di Intervento Speciale», мол, всей толпой крутят какого-нибудь очередного Сиплого Джованни.

Я вскочил, бегом спустился по лестнице и нарвался на следующую картину:

В зале царил полнейший хаос. Столы были опрокинуты набок и раздвинуты в две стороны, словно баррикады, причём из направленных друг на друга столешниц торчали ножи, вилки и прочие столовые приборы. Весь пол был усыпан осколками посуды, люстра раскачивалась, как маятник, отбрасывая дикие тени, а на барной стойке, свесив ножки, сидели Чебур с Пиноккио. Внезапно, рядом с не-проклятыми куклами стояло ведёрко с попкорном. И судя по жёлтым разводам вокруг рта Чебура, с сырным вкусом.

Ситуация ясна, как день. Два Великих Зла не смогли ужиться на одной жилплощади и устроили разборку. Вот только попутно они раскурочили МОЙ зал, перебили МОЮ посуду и обрекли меня на очередной поход к синьору Леонардо, поскольку испортили МОИ столы.

— Да я вас сейчас! — заорал я и начал метаться в поисках виновников по залу. — Я вас обоих сейчас выпилю!

Обе проклятые куклы обнаружились за одной из баррикад. Руки Оборванчика смыкались на шее Принцессы, а фарфоровая туфелька Принцессы тем временем замерла в момент удара по тряпичный яйцам Оборванчика.

Я уже собрался с силами, чтобы разом поглотить их обоих, но в последний момент вдруг остановился… жалко. Оборванчик, так тот ведь вообще свой в доску. И взгляд у него такой сейчас виноватый, как будто бы он не ведал, что творит. Или это из-за угнетения тряпичных тестикул так? Не знаю. Но знаю, что насилие — крайний метод, а сперва я попытаюсь подвергнуть нашу новенькую перевоспитанию.

Схватив Принцессу, я зашагал прямиком к картине. Вытянул её на прямой руке и прямо, чётко, без экивоков спросил у Венецианки:

— Поможешь? Возьмёшь к себе барышню