Монархия в XXI веке - Константин Валерьевич Малофеев

Глава 3

Тенденции развития монархической формы правления В XXI веке

В современном мире политические системы и формы правления становятся объектом постоянных дискуссий как строго научного, так и общественно-политического характера. Так, нередко встречается мнение, согласно которому монархия представляет собой политический рудимент, который с течением времени должен уступить место республиканским формам правления в различных их вариациях см., например: [Livingston 2018]).

Нам представляется более плодотворным рассматривать форму правления, монархическую или республиканскую, без отрыва от анализа государственного политического режима. Этот элемент формы государства дает нам более ясное понимание устройства того или иного государства, чем свойственная XIX веку принципиальная дихотомия: выборная власть или наследственная, республика или монархия.

По замечанию С. А. Котляревского, «в конституционном государстве всей совокупности народа, как таковой, принадлежит в той или другой мере “политическое самоопределение”, т. е. возможность активно влиять на ход политической жизни, – возможность, определенная законом» [Котляревский 1907:9]. В то же время «…в абсолютистическом государстве общественное мнение и даже общественное настроение представляет несомненную силу, с которой правительство, хотя бы и не принуждаемое к этому никаким текстом закона, на деле считается… В конституционном государстве всякий полноправный гражданин через своих представителей является участником в создании того акта государственной воли, который именуется законом; он не получает этого веления, со стороны, как чего-то совершенно чуждого ему. В государстве абсолютно-бюрократическом член государственного союза является лишь объектом мероприятий правительства; если его повиновение имеет известные законные пределы, то они зависят от благоусмотрения правительства. Поэтому лишь в конституционном государстве обязанность власти относительно сограждан облекается в строго-юридическую форму, а не остается одним проявлением господствующего в данной исторической среде морального уровня. Выражаясь короче, лишь в конституционном государстве и властвующие, и повинующиеся правовым образом сливаются в единое политическое целое» [Котляревский 1907: 9–10]. Подобного рода устройство государственной власти можно наблюдать в современных монархических государствах, в том числе в абсолютных монархиях.

Именно благодаря феномену режима и закономерностям его эволюции мы замечаем, что при статичности формы правления современную европейскую парламентскую республику порой трудно отличить от парламентской монархии. Форма остается формой, она статична и консервативна внешне (формально-юридически). Но внутренняя (фактическая) ее эволюция, выражающаяся в трансформациях государственного (политического) режима, сообщает форме правления индивидуальные характеристики, которые порой стирают всякие видимые грани между ее разновидностями.

Настоящее исследование нацелено на объективное критически-аналитическое рассмотрение феномена современной монархии, исходя из очевидного факта ее сохранения и модификации в условиях XXI века, а также на установление тенденций и перспектив ее развития. Положение о том, что монархическая форма правления, как и республиканская, движима эволюцией государственного (политического) режима, является исходной предпосылкой настоящей работы.

На сегодняшний день в мире сохранилось 29 монархических государств, каждое из которых прошло уникальный исторический путь и характеризуется специфической системой государственного устройства и управления. В настоящей главе будут рассмотрены тенденции развития современных монархий.

§ 1. Системный кризис парламентаризма

Различным вопросам представительной демократии посвящено множество научных исследований как в России, так и в зарубежных странах. Вместе с тем общим местом в трактовке

данного института является идея о необходимости делегировать полномочия по управлению делами общества и государства наиболее компетентным лицам и наиболее справедливым образом, то есть посредством свободных выборов.

В данной связи можно рассматривать теоретический тезис Г. Д. Садовниковой, которая считала представительную демократию конституционной ценностью, органически связанной «с целями формирования гражданского общества, что означает прежде всего формирование правового государства с верховенством закона, при этом взаимосвязь народного представительства во власти и гражданского общества не складывается сама по себе – для этого должны быть соблюдены некоторые обязательные условия, в частности, речь идет о прозрачности, рациональности и справедливости той избирательной системы, в рамках которой осуществляется реализация народного представительства во властных структурах, а также об оптимальных полномочиях депутатов представительных органов всех уровней публичной власти» [Садовникова 2008:10]. При этом в такого рода рассуждениях обычно упускаются из вида вопросы прикладного характера, касающиеся реализации депутатами и иными выборными должностными лицами своих полномочий: насколько эффективно они будут исполнять свои обязанности и чью волю реально выражать.

Итальянский философ и правовед Б. Леони отмечал, что в отношении осуществления представительства имеются три существенных вопроса: «1) Как сделать так, чтобы количество граждан, уполномоченных выбирать представителей, соответствовало реальной структуре населения; 2) как поощрить выдвигать свои кандидатуры в представители тех граждан, которые были бы адекватными представителями воли народа; 3) как создать такую систему выбора представителей, при которой представители адекватно отражали бы мнения тех людей, которых они представляют» [Леони 2008:140]. Тем не менее все эти проблемы остались в большей степени нерешенными: «…Ни один народ не смог сохранить дух представительства – деятельности, которая совершается согласно воле представляемых людей» [Леони 2008:140].

Дж. С. Милль полагал, что «в демократии, как и в других формах правления, наибольшие опасности кроются в зловещих интересах сословия, держащего высшую власть. Эта опасность состоит в том, что законодательство и управление будут стремиться к осуществлению выгод господствующего сословия в ущерб целому обществу (достигнут ли цели или нет – это другое дело)» [Милль 1988: 90]. При этом опасности представительной демократии автор сводил к двум видам: «…Во-первых, опасности низкой степени умственного развития в представительном собрании и в мнении народа, который его контролирует; и во-вторых, опасность сословного законодательства, если законы вотируются численным большинством, состоящим из людей, принадлежащих к одному сословию» [Милль 1988:92].

Можно согласиться с выводом Дж. С. Милля, что «демократия до тех пор не будет идеально лучшею формою правления, пока нельзя будет укрепить эту слабую ее сторону и пока она не будет устроена таким образом, чтобы ни один класс, даже самый многочисленный, не был в состоянии лишить всех, кроме самого себя, всякого политического значения и направлять ход законодательства и администрации согласно со своим исключительным сословным интересом» [Милль 1988:116].

Вместе с тем в действительности демократия в целом и представительные учреждения в частности не могут преодолеть данного недостатка ввиду пресловутых коррупции, лоббизма, наличия различных (порой диаметрально противоположных) точек зрения, необходимости отстаивать интересы своей политической партии (корпорации) и др. Это, собственно, и можно было наблюдать на протяжении столетий в парламентских практиках различных государств.

Б. Леони также справедливо указывал, что «формирование групп, принимающих решения, и принятие групповых решений в соответствии с принудительной процедурой, основанной на идее правления большинства, вне зависимости от того, кого представляли группы – самих себя или других людей – сначала, по крайней мере в течение какого-то времени, казалось нашим предкам неестественным применительно и к религиозным, и к политическим советам, и, вероятно, только целесообразность этой идеи смогла проторить дорогу в позднейшие эпохи. Собственно, в