Монархия в XXI веке - Константин Валерьевич Малофеев

давно нивелировала сам принцип представительной демократии, превратив народ из суверена и учредителя в пассивного периодического «легитиматора» власти малосильного парламента. В этом видится коренная причина всё большего ослабления власти парламента в государственном механизме.

Искажения народной воли многоплановы. Иногда это детерминировано изъянами избирательной системы, что можно наблюдать на примере всех последних кампаний по выборам президента США. В результате несовершенства мажоритарной избирательной системы, используемой в большинстве штатов, и сложившейся в стране двухпартийной системы, в которой нет явного лидера, на выборах президента победу одерживали кандидаты, получившие больше голосов выборщиков, несмотря на меньшее количество голосов избирателей, отданных за них. Д. Трамп стал «рекордсменом», получив в 2016 году на 2 миллиона голосов избирателей меньше, чем X. Клинтон, но выиграв избирательную гонку большинством голосов выборщиков и став президентом США [Лейва 2016]. Налицо колоссальная потеря голосов избирателей и разрыв между прямой волей народа и коллегиальным мнением органа народного представительства.

Иногда подобные искажения происходят из-за фактического отхода выборного должностного лица от мнения и требований большинства избирателей. Примером служит политика федерального канцлера Германии О. Шольца, который к концу срока своих полномочий практически полностью утратил поддержку избирателей. То же самое наблюдается и во Франции: новое правительство республики, назначенное президентом Э. Макроном по итогам внеочередных выборов в парламент в июне – июле 2024 года и лояльное действующему главе государства, было составлено из представителей партий, которые потерпели поражение в этой избирательной кампании [Мельникова 2024]. При этом левым из блока «Новый народный фронт», набравшим большинство голосов и получившим 184 из 577 мест в парламенте Франции, не досталось ни одного из 39 министерских портфелей [Мельникова 2024].

Эти примеры наглядно демонстрируют пропасть между решениями, которые народ принимает непосредственно, и последующей деятельностью бюрократии и «глубинного государства», стремящихся достичь своих политических целей всеми возможными средствами и методами, не считаясь в конечном итоге с интересами и выбором граждан.

Кроме того, игнорирование интересов избирателей и искажение их воли совершаются через отмену обязательного вотума и порога явки на выборах, изъятие из бюллетеней графы «против всех», а также тотальное распространение концепции «свободного мандата». Представляется, что предание забвению императивного мандата произошло по сугубо политическим причинам: наказ избирателей хорош как политический лозунг, но неудобен как реально действующий правовой институт.

Обратимся к опыту Франции – исторической родины наказа. В эпоху Генеральных Штатов депутаты рассматривались в качестве приказчиков (франц, mandataires) и проводников воли своих избирателей, чей наказ они исполняли: «…В силу этих принципов, которых мы всегда будем держаться, мы приказываем нашим депутатам на Генеральных Штатах не отклоняться ни в чем от приказаний и инструкций, нами данных, а в случае, если они не во всем будут с ними сообразовываться, мы от них отречемся и объявим их навсегда недостойными нашего доверия» [Устинов 1912:201–202]. В то же время с крушением в Европе многих монархических государств и возвышением парламентов на смену концепции императивного мандата пришла концепция свободного мандата, которая господствует по сей день в качестве аксиомы представительной демократии.

Таким образом, капиталисты XVIII–XIX веков, или так называемое третье сословие, под видом социально-политических реформ в ходе антимонархических революций захватили политическую власть в Европе. Добившись своих целей, они стали правящим сословием – на место родовой аристократии пришла олигархия капиталистов. Не постулируя свою власть открыто, этот новоявленный истеблишмент скрывается за ширмой партийной системы, создающей иллюзию народного представительства. Такой системе императивный мандат, который связывает парламентария с избирателями, не нужен.

В период революций императивный мандат аккумулировал интересы граждан и мотивировал их к участию в политических акциях, являясь востребованным народным институтом. Тогда это соответствовало интересам олигархата. Однако в дальнейшем новые политические элиты отказались нести такое бремя, что и привело к искусственному возвышению концепции свободного мандата, означавшей на деле отсутствие контроля над депутатским корпусом со стороны избирателей и игнорирование им нужд и интересов последних при ключевой роли политической партии [Алимов 2016].

Французский правовед М. Прело весьма оригинально обосновал эту концепцию тем соображением, что «депутат не может быть носителем воли какого-либо избирательного округа, он является носителем воли всей нации, подчиняется лишь своей совести, а потому не может быть связан наказами избирателей» (цит. по: [Алимов 2016:40]).

Современные западные авторы в целом разделяют позицию М. Прело, задаваясь лишь вопросом о прогрессивности и перспективах применения репрессивных мер в отношении депутатов-«дезертиров», которые отказываются следовать линии партии либо вовсе желают покинуть ее в период своей легислатуры (например: [Hulst 2000:11; Ferejohnet aL 2001:205; Orru2015]).

Здесь мы уже сталкиваемся с феноменом фактической замены одного императивного мандата, предусматривающего определенную модель взаимоотношений депутата со своими избирателями, на другой императивный мандат, в рамках которого депутат взаимодействует со своей партией – свято место пусто не бывает.

Законы о борьбе с «дезертирством депутатов» за последние несколько десятилетий были приняты в таких демократических государствах, как Бразилия, Индия, ЮАР, Португалия и др. При этом лицемерно отмечается, что применение подобных мер борьбы с отклонением от линии партии является вполне совместимым с принципами демократического государства, хотя в старых демократиях такие методы подавления воли депутатов на законодательном уровне почти отсутствуют (там практикуются иные комплексные меры противодействия инакомыслию в рядах политической партии: кадровый отбор, идеологическая обработка, угрозы разрушения карьеры и пр.) [Огги 2015:1114–1115].

Представительная демократия имела ценность лишь потому, что должна была служить благой цели – организации политической власти в стране таким образом, чтобы народ как главный источник власти мог осуществлять управление делами государства посредством эффективного функционирования различных представительных органов, избираемых на свободных выборах.

Но на практике данные постулаты более не работают. Примеры подавления народного возмущения миграционной политикой в Великобритании, опыт регулярных забастовок по различным вопросам во Франции и Италии, факты навязывания Европейским Союзом совершенно невыгодных политических решений своим государствам-членам наглядно свидетельствуют о том, что в настоящее время фактор политической целесообразности, определяемой не народом и избираемым им парламентом, а бюрократией и «глубинным государством», а также наднациональными структурами, является главным в решении вопросов государственного управления. Именно здесь наиболее рельефно проявляется утрата реальной политической власти не только парламентами, но и в ряде случаев национальными правительствами вообще.

Отметим, что современные парламентские монархии, в сущности, мало чем отличаются от демократических государств: на политической арене таких монархий господствуют силы, которые так же, как и в республиках, стараются получить власть на выборах любыми доступными способами – манипуляцией общественным мнением, популизмом, дискредитацией оппонентов и т. п.

В этой связи следует признать убедительной позицию В. Е. Чиркина, который указывал на «нетипичность» подобных монархий. Ряд классических монархий вполне можно назвать «республиканскими», так как ограничение власти монарха дошло там до таких пределов, что он