Монархия в XXI веке - Константин Валерьевич Малофеев

этой процедуре есть нечто неестественное, потому что она позволяет отбросить некоторые варианты выбора только из-за того, что их сторонники менее многочисленны, чем остальные, в то время как такой метод принятия решений никогда не применяется в других обстоятельствах, а если бы применялся, то привел бы к явно неправильным результатам» [Леони 2008:139–140].

К. П. Победоносцев еще в конце XIX века называл парламентскую демократию «великой политической ложью, господствующей в наше время». Он справедливо отмечал, что «по смыслу парламентской фикции представитель отказывается в своем звании от личности и должен служить выражением воли и мысли своих избирателей; а в действительности избиратели в самом акте избрания отказываются от всех своих прав в пользу избранного представителя… Избиратели являются для него стадом для сбора голосов, и владельцы этих стад подлинно уподобляются богатым кочевникам, для коих стадо составляет капитал, основание могущества и знатности в обществе. Так развивается, совершенствуясь, целое искусство играть инстинктами и страстями массы для того, чтобы достигнуть личных целей честолюбия и власти» [Победоносцев 2011: 334].

Современные исследователи отмечают, что сегодня более «искусственно сконструированные мнения открываются для публичного пространства, в то время как политическая легитимность решительно отделяется от выборных лиц и от народа» [Корнева 2016:176]. Из незыблемого императивного столпа, главного оплота демократического правового государства (отсутствие которого всегда ставилось в упрек иным политическим режимам и формам правления) представительные учреждения пали до уровня некоей выборной государственной организации, обещающей избирателям одно, а делающей совсем другое и порой даже не обладающей соответствующим объемом полномочий. Это наглядно подтверждается как сложившейся практикой государственного строительства, так и самой конституционно-правовой доктриной.

Уменьшение роли парламента в государственном управлении демократических стран еще в 70-е годы XX века отмечал А. А. Мишин. Он констатировал, что «современный парламент почти целиком утратил право законодательной инициативы» [Мишин 2013:150], а центром нормотворчества стало правительство, в том числе ввиду института делегированного законодательства. В результате парламент из законодательного органа стал фактически законоутверждающим [Мишин 2013:150].

А. А. Мишин также указывал на монополизацию власти в руках партийных боссов западных демократий: «В условиях, когда экономическая и политическая власть сосредоточена в руках элиты, законодательную деятельность не доверяют громоздкому парламенту, состав которого в какой-то степени зависит от воли и настроения избирательного корпуса… Парламент перестал быть самодовлеющей политической системой, объективизирующей волю господствующих в экономике и политике сил, и зачастую во многом оказался низведенным до положения органа, регистрирующего и оформляющего законопредложения правительства… Удельный вес парламентских актов в системе правовых норм резко сократился, а их применение и истолкование находятся в прямой зависимости от администрации… Парламентское большинство, принимающее законы, в известной степени лишено самостоятельности и голосует по указанию своих партийных лидеров» [Мишин 2013:149–150].

Эта псевдодемократическая монополия партийных «предводителей» на власть не стала открытием XX века. К. П. Победоносцев еще на закате XIX столетия схожим образом характеризовал современную ему партийную демократию: «По теории парламентаризма должно господствовать разумное большинство; на практике господствуют пять-шесть предводителей партии; они, сменяясь, овладевают властью. По теории – убеждение утверждается ясными доводами во время парламентских дебатов; на практике – оно не зависит нисколько от дебатов, но направляется волею предводителей и соображениями личного интереса. По теории – народные представители имеют в виду единственно народное благо; на практике – они под предлогом народного блага и на счет его имеют в виду преимущественно личное благо свое и друзей своих. По теории – они должны быть из лучших, излюбленных граждан; на практике – это наиболее честолюбивые и нахальные граждане» [Победоносцев 2011:340].

Современные исследователи указывают на такое же несоответствие теории и практики парламентаризма в сегодняшних реалиях. Можно привести мнение В. И. Ерыгиной, которая отметила, что «фикция народного представительства выполняет функцию нормативного, психологического, идеологического воздействия на общественные отношения, на чувства, сознание, действия людей. Она виртуально наделяет население страны правом на власть, на передачу этой власти и выражение общественного мнения от имени всего народа избранным лицам. Данная фикция конструирует несуществующие условные реальности, в частности подает как данность идею о государственном аппарате как народном представительстве» [Ерыгина 2018: 24].

Деградация парламентаризма в середине XX века привела к усилению роли конституционных судов как неких надзирателей за дискредитировавшими себя парламентами. Ж. Робер отмечал, что если «девятнадцатый век был веком парламентов, то двадцатый – в смысле государственных институтов, конечно, – век конституционной юстиции. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что в послевоенный период создание конституционного суда стало почти непременным атрибутом конституции любого современного государства, считающего себя демократическим» [Робер 1999: 67].

Следует добавить, что если XX век привел к росту роли конституционных судов как цензоров для дискредитировавших себя парламентов, то в XXI веке уже исполнительная власть, бюрократия, без оглядки на теорию о разделении властей окончательно взяла всю полноту власти в свои руки. Если же принять во внимание практику Европейского Союза, то к национальной бюрократии стоит также добавить еще более удаленную от избирателей бюрократию наднациональную.

Демократии планомерно деградировали от представительств победивших революционеров XIX – начала XX века до клуба безответственных популистов конца XX – начала XXI века. Первые выступали в качестве надгосударственной власти и фактических учредителей новых европейских республик на месте свергнутых монархий. Вторые лишь носят названия разных партий для разделения элитных групп по личным, коммерческим и аппаратным предпочтениям.

В свете этого особую актуальность приобретает вопрос: зачем нужен такой парламент, где депутаты выполняют декоративную и, по сути, фиктивную функцию народных представителей, если никого кроме себя и своей политической партии они не представляют?

Очевидным ответом была бы отмена выборов депутатов при сохранении голосования по доверию политическим партиям, что наделе и происходит: мажоритарное голосование по округам за конкретных депутатов все более вытесняется пропорциональной избирательной системой.

Хотя de jure парламенты в разных странах сохраняют значительное количество полномочий, в том числе контроль над правительством, однако de facto частотность и эффективность реализации соответствующих процедур остаются низкими. Если же к ним и прибегают, то только тогда, когда того требуют цели политического пиара, либо при необходимости переложить ответственность за кризисные явления в стране на правительство и исполнительную власть в целом.

В XXI веке большое давление на национальные парламенты европейских демократий оказывает Европейский Союз – наднациональное объединение, в значительной мере ограничивающее суверенитет и компетенцию государств-членов. Это наглядно свидетельствует о том, что в современной Европе реализуется не демократический политический режим, а бюрократический, умело маскирующийся под демократию.

Таким образом, парламенты утрачивают свой суверенный статус в системе разделения властей, испытывая значительное влияние со стороны правительств и в меньшей мере – высших судов. В современных реалиях к этому добавилось влияние наднациональных представительных учреждений, существенно урезающих компетенцию представительных органов. Все это является