Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Корябать придётся в вашей книжке, – заявила она. – Бумага слишком дорогая, чтобы ею разбрасываться.

– А я ещё угрожал тебе хозяином! Пресвятая Мария, да ты его сокровище!!!

Вновь оставшись в одиночестве, он записал на загнутой странице афористичный стих, так ему посодействовавший, и попытался продолжить сочинение, но неудобство ситуации сделало творчество затруднительным. Ход времени встревожил поэта: солнце прошло зенит и начало клониться к западу; скоро, разумеется, настанет срок грузиться в ялик, который переправит их на «Посейдон», а от Берлингейма – ни слуху, ни духу. Ветер сменился и задувал теперь напрямую из гавани в конюшню, пробирая поэта до костей. Теперь ему пришлось искать укрытия в соседнем стойле, где было свалено достаточно свежего сена, чтобы он уселся и забросал им ноги, а также нижнюю часть. После начального отвращения ему в самом деле стало тепло и удобно, хотя лёгкое беспокойство не отступило – как о благополучии Берлингейма, так и о собственном, ибо ему живо представлялась картина, в которой друг его гибнет от рук пиратов-капитанов. Решив взбодриться мыслями поприятнее (и в то же время сразиться с сонливостью, которую моментально вызвал относительный комфорт), Эбенезер вернулся к той странице в тетради, где запечатлел четверостишие про «Посейдон». И пусть даже не глянув ещё на судно, он после непродолжительного размышления присовокупил к первому катрену второй, в котором откровенно описал его так:

Корабль благородный всегда и вовеки,

Как те, что направили гомеровы Греки

К востоку на Трою во Дни Старины,

Как в МЭРИЛЕНД нынче отправились мы.

Далее уже не составляло труда отдать должное и капитану, и команде, хотя, по правде, он в жизни не встречал ни одного морехода, за исключением Берлингейма и страшных пиратов-капитанов. Всецело отдавшись музе и отвергая катрены ради стансов длины, приличествующей эпическому произведению, он написал:

Наш Капитан, как просоленный Бог,

Мерил шаг у Штурвала, как только мог,

И отдавал Команды в Небеса страшные,

Где храбрые Моряки, все Мачты оседлавшие,

Расправляли и свёртывали Паруса могучие,

Чтобы поймать Ветра, но уберечь от Тучи их.

О славные, солёные Тритона Дети,

Дерзящие Атлантике и всему на свете,

Ветра и Течения вам нипочём, забудьте,

Вы – Гордость Альбиона, благословенны будьте!

В своего рода забытьи он и вправду увидел себя на борту «Посейдона» в сухих штанах и согретым, с надёжно упакованным внизу багажом. Небо слепило. Свежий восточный ветер вздымал в искрящемся океане белоснежные шапки, угрожая сорвать его шляпу, а также шляпы любезных джентльменов, с которыми он стоял на юте против воздушных потоков; ветер дул в угли доброго табака в их трубках, окрашивая тление то в красный, то в жёлтый цвета. С каким изяществом воспарила команда, чтобы поднять паруса! Какой грянул хор, когда со дна морского взмыл якорь, и могучий корабль тронулся в путь! Джентльмены придерживали шляпы, смотрели вниз на пенную волну под бушпритом и вверх на морских птиц, круживших над причалом; щурились на солнце и брызги; благоговейно смеялись, взирая на карабкавшихся вверх матросов. Вскорости стюард учтиво подал знак снизу, и вся весёлая компания утекла в каюту капитана на обед. Эбенезер по праву сел одесную, и не было там острее ума – как и голода. Но что за пиршество им предстояло! Окунув перо вновь, он написал:

Спроси: для Ватаги нашей весёлой

Какие давали в Пути Разносолы?

Отвечу, что Яств столь изощрённых,

Питавших Морем Аппетит распалённый,

И сами Юпитер с Юноной не знали,

Хоть им Вулкан с Ганимедом Еду подавали.

Можно было сказать и больше, но грёза оказалась настолько слаще формулировки, а усталость так велика, что ему еле хватило сил начертать обычное «Э. К., Джент, Пт и Лт Мда» прежде, чем глаза закрылись полностью, голова склонилась, и он забылся.

Казалось, Эбенезер проспал всего минуту, однако будучи разбужен грумом, который препровождал в стойло коня, он с тревогой отметил, что солнце уже изрядно зашло на запад – полоска света из дверного проёма почти дотянулась до сена, в котором он восседал. Поэт вскочил, вспомнил, что наполовину обнажён, и прикрылся двойной порцией соломы.

– Сэр, отхожее место – оно вон там, через двор, – сказал мальчуган без признаков удивления, – хотя, уверяю, в нём немногим лучше, чем в этом стойле.

– Нет, дружок, ты ошибаешься… впрочем, не важно. Видишь, там висят подштанники и штаны? Ты окажешь мне большую услугу, если пощупаешь, просохли они или нет, и коли сухие, то поскорее принеси их сюда, потому что мне нужно успеть на паром в Даунс.

Молодой человек сделал, как было велено, и вскоре Эбенезер смог, наконец, покинуть конюшню и со всех ног помчаться на причал, высматривая на бегу либо Берлингейма, либо двоих пиратов-капитанов, в лапы которых, как он боялся, угодил его друг. Задыхаясь, поэт достиг места и к своему ужасу обнаружил, что ялик уже отправился в путь вместе с его сундуком, хотя багаж Берлингейма остался в точности там, где его бросили утром. Душа Эбенезера ушла в пятки.

Невдалеке на канатной бухте ялика сидел и курил длинную глиняную трубку старый моряк.

– Скажите, сэр, когда отплыл ялик?

– И получаса не прошло, – ответил старик, не потрудившись взглянуть. – Его ещё видно.

– А был среди пассажиров невысокий человек, одетый… – Он чуть не описал берлингеймово платье цвета портвейна, но вовремя вспомнил о маскировке, – который назвался Бертраном Бёртоном, моим слугой?

– Не видел такого. Вообще никаких слуг.

– Но почему вы оставили здесь этот сундук, а соседний погрузили? – осведомился Эбенезер. – Они должны были оба отправиться на «Посейдон».

– Это не моё дело, – повёл плечом моряк. – Мистер Кук, отплывая, взял свой багаж с собой; второй человек отплывает вечером на другом корабле.

– Мистер Кук?! – вскричал Эбенезер.

Он был готов возразить, что это он Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда, но передумал: во-первых, пираты всё ещё могли его искать, а старый моряк вполне мог быть с ними заодно; кроме того, фамилия «Кук» никак не являлась редкой, и всё могло оказаться вре́менной путаницей.

– Но конечно же, – закончил он, – это был не Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда?

Однако старик кивнул.

– Тот самый джентльмен, поэтическая фигура.

– Будь я проклят!

– На нём были чёрные бриджи, как у вас, – добавил по собственному почину моряк, – и пурпурное платье, не слишком чистое при всём его