Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Эбенезер признался, что не понимает юмора.

– Да ты только подумай! – воскликнул товарищ. – Когда сегодня утром Слай и Скарри пришли искать своего Лауреата и потешались над тобой, не зная, что ты он и есть, мы с Долли отправились на конюшню позабавиться. В первом же стойле, куда мы вбежали, обнаружился какой-то спящий бедолага – из слуг, судя по виду – и вот с ним-то я и обменялся одеждой на месте. Он этой сделке тоже обрадовался!

– Боже, ты хочешь сказать, что это был лже-Лауреат?

– А кто же ещё, если человек, о котором ты слышал, носил мою куртку? Наверное, он только-только сбежал от Слая и Скарри, а потому прятался.

– В таком случае, его-то они позже и усмотрели за окном, что и спасло мне жизнь!

– Несомненно, так оно и было, а он, узнав о твоём сундуке, с ним и скрылся. Дерзкий малый!

– Далеко ему не уйти – мрачно заметил Эбенезер. – Я вышвырну его с корабля, как только взойдём на борт.

Берлингейм поджал губы, но ничего не сказал.

– В чём дело, Генри?

– Ты собираешься плыть на «Посейдоне»? – осведомился тот.

– Конечно! Что мешает сбежать сейчас, пока Слай и Скарри ждут нас на своём корабле?

– Ты забываешь о моём долге.

Эбенезер вскинул брови:

– Я забываю или ты?!

– Послушай, дорогой Эбен, – задушевно произнёс Берлингейм. – Я не знаю, кто тот самозванец, но совершенно уверен, что это какой-то жалкий лондонский хлыщ, решивший нажиться на твоей славе. Пусть он будет Эбеном Куком на «Посейдоне» – возможно, капитан обнаружит подмену и закуёт его в кандалы, а может быть, его убьёт или подкупит Куд, благо они в одной флотилии. Даже если он доставит мошенника в Мэриленд, мы можем встретить его на причале с шерифом, и тем дело кончится. Пока же твой сундук надёжно схоронен в трюме, он не сможет к нему прикоснуться.

– Тогда ради Бога, Генри, что ты предлагаешь?

– Я не знаю, что именно на уме у Джона Куда, – сказал Берлингейм, – и лорд Балтимор не знает, и вообще никто. Ясно, что тот встревожен назначением Николсона и боится за собственное чёрное дело; думаю, он хочет высадиться раньше флотилии, но зачем – замести следы прежнего бесчинства или посеять семена нового – сказать не могу, как не имею понятия и о его планах насчёт тебя. Я хочу продолжить изображать Куда и плыть в Мэриленд на «Морфеиде» с моим верным слугой Генри Куком.

– О нет, Генри! Это нелепо!

Берлингейм пожал плечами и набил трубку.

– Мы опередим Куда и, быть может, разрушим его план на корню.

Он пустился объяснять, что капитаны Слай и Скарри занимаются контрабандой табака в Англию посредством реэкспорта: то есть регистрируют груз и платят пошлину в английском порту, а затем возвращают уплаченное путём повторного ввоза на соседний остров Мэн, формально – иностранную территорию, откуда табак легко переправить в Англию или Ирландию.

– Их мы тоже можем прижучить – дадим против них показания, как только высадимся. Какая победа для лорда Балтимора!

Эбенезер покачал головой в благоговейном страхе.

– Ну же! – вскричал Берлингейм после короткой паузы. – Ведь ты же не боишься? Разве не удручён ты этим пустым самозванцем?

– Сказать по правде, Генри, я весьма удручён. И дело даже не в том, что он за мой счёт улучшает своё положение – ограбь он меня, я не особенно раскипятился бы. Но он украл у меня самого меня, он покусился на само моё бытие! Я не могу это допустить.

– Ой, полно, – фыркнул Берлингейм. – Ты несёшь школярскую ахинею. Что это за деньга такая, твое я, и как он ею завладел?

Эбенезер напомнил другу об их первом диспуте в лондонской карете, по ходу которого он раскрыл природу своей двойной сущности как девственника и поэта – сущности, реализация коей после свидания с Джоан Тост ввела его если не фактически в бытие, то в состояние ясности, сохранение и утверждение которой сделалось его основной ценностью.

– Никогда уже впредь не сбегу я от себя и никак не сокрою эту сущность, – заключил он. – Мой утренний позор был порождён лишь трусостью, и я превозмог его исключительно вернувшись к этому истинному себе. Я был очищен нарождёнными песнями и пережил те тревожные часы в обществе музы.

Берлингейм признался в неспособности воспринять метафору, а потому поэт объяснил простым языком, что в целях очищения он воспользовался четырьмя пустыми страницами из тетради, а две другие заполнил морскими стихотворениями.

– Затем я поклялся, Генри, впредь никогда не предавать себя: меня застали врасплох, и лишь это стало причиной последнего лукавства. Приступи к нам Слай и Скарри сейчас, я напрямик открыл бы им мою подлинную личность.

– И напрямик получил бы пулю в свою глупую башку? Дурак ты!

– Я – поэт, – ответил Эбенезер, собравшись с остатками мужества. – Пусть кто посмеет – попробует отрицать! К тому же, плыть всё равно придётся на «Посейдоне» даже безо всякого самозванца, ведь судно сие названо во всех моих стихах. – Он раскрыл тетрадь на утреннем сочинении. – Слушай же:

Пускай Океан следом яростно гонится —

Обшивка не дрогнет, и мачты не сломятся.

В воде с нами рядом гроза-Посейдон,

Ни широким, ни буйным не кажется он.

«Морфеида» погубит размер, не говоря уже о причудливом образе.

– Образ уже погублен, – кисло сказал Берлингейм. – Третья строчка переносит тебя за борт, а последняя может относиться как к «Посейдону», так и к «Океану». Что касается размера, то ничто не мешает тебе сохранить «Посейдона», хоть ты и поплывёшь на «Морфеиде».

– Нет, это не одно и то же, – упёрся Эбенезер, слегка задетый враждебностью друга. – Здесь правда, и я описываю только «Посейдон»:

Корабль благородный всегда и вовеки,

Как те, что направили гомеровы Греки

К востоку на Трою во Дни Старины,

Как в МЭРИЛЕНД нынче отправились мы.

– Ты плывёшь на запад, – заметил Берлингейм ещё более кисло. – А «Посейдон» – крысиное гнездо.

– Тем важнее для меня оказаться на его борту, – заявил поэт уязвлённо, – иначе я рискую описать неправильно.

– Тьфу! Так ли уж важны тебе факты? Сдаётся мне, ты мог бы без большого труда соорудить «Посейдон» из «Морфеиды», коль скоро тебе под силу изобрести его в лошадином стойле.

Эбенезер захлопнул тетрадь и встал.

– Не знаю, зачем ты с таким упорством ранишь меня, – произнёс он печально. – Твоя воля, считаться ли с распоряжением лорда Балтимора, но неужели ты пожертвуешь и нашей дружбой, лишь