Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Избавь меня от заверений в верности, – сказал Эбенезер. – Что ты делал потом и зачем выдал себя за меня? Говори живо, не то позову капитана.

– Сэр, это трагическая история, и мне стыдно рассказывать. Прошу вас помнить, сэр, что я бы никогда не осмелился, не будь оглушён и охвачен скорбью из-за вашего ареста и прямой угрозы моей жизни.

– Моего ареста?!

– Да, сэр, на почтовой станции. Для меня загадка, почему вы на свободе и как так быстро добрались из Лондона.

Эбенезер шлёпнул ладонью по столу.

– Излагай по-английски! Простыми английскими предложениями, которые можно понять!

– Хорошо, сэр, – ответил Бертран. – Я начну с начала, если стерпите.

Сказав так, он взял себе вольность усесться за капитанский стол напротив Эбенезера и, отбросив всякое морализаторство, как и прочие комментарии, за следующие полчаса поведал такую историю:

– Двойное горе, сэр, которое я вынес в сердце с почтовой станции, объяснялось тем, что я лишился самого доброго, самого милого господина, какому когда-либо служили, и даже не мог испросить привилегии взглянуть, как он отправляется в Плимут в своей карете, а также пожелать ему доброй дороги. Поэтому и утешения мне хотелось двойного. Имея фунт от мисс Анны и её… то есть я хочу сказать, сэр, что поспешил в ближайшее питейное заведение, где выпил немерено аракового пунша, который мерзавец-буфетчик приправил до того ядовитым мелассовым ромом, что я чуть не ослеп на месте. Три стакана лишили меня всякой способности рассуждать, но боль моя от потери вас была столь сильна, что выпил я семь, да ещё купил кварту вишнёвой наливки для Бетси Бердсалл. То есть хочу сказать, что даже всё разливное веселье в Лондоне не могло возродить моё собственное, а потому я по прошествии немалого времени успокоения для отправился, сэр, обратно на Пудинг-лейн в ваши комнаты. Но я отлично понимал, что без вас они покажутся настолько пустыми, что боль моя усилится десятикратно, а потому задержался внизу, чтобы призвать Бетси Бердсалл – вы же помните горничную с притягательным смехом и бессердечным мужем? Мы вместе поднялись наверх, и – чёрт побери! – ваши комнаты были далеко не пусты, сэр, они кишели людьми! Там шастал слизняк по имени Брэгг, который походил на мужчину не больше, чем супруг моей Бетси, а с ним – полдесятка громил от шерифа; они искали вас, сэр, плетя какую-то чушь о бухгалтерской книге – я ничегошеньки не понял!

Как только они увидели меня, поднялся гвалт, а их стремление к правосудию было столь сильно, что я убоялся за честь моей Бетси. В ответ на их вопросы я быстро сказал, что мой господин находится на почтовой станции, и они сорвались ловить вас… Нет, не смотрите так, сэр! Клянусь, это не то, что вы думаете! Я ни за что не сказал бы правды, не будь мне известно, что ваш экипаж уже отбыл – скорее, претерпел бы гибель или тюрьму от их рук! Но мне было отлично известно, что они ищут ветра в поле – и пусть убираются!

Тогда мы с девкой перешли к делу, и с её-то наливкой, да моим ромом нам не понадобился ещё и огонь, чтобы согреть постель, а когда мы закончили, то настолько устали, что несколько часов проспали в поту кулём к кулю, хотя на дворе стоял ясный день. Вскорости мне по определённым признакам стало понятно, что мой скакун полон свежих сил, но я на время притворился спящим. (Правда в том, что хотя мы с девицей не уступаем друг другу в навыках и желании, я вдвое старше её, а сил у меня вполовину от ейных, и мне не раз приходилось скакать галопом, когда я томился по ходьбе). Имелись признаки, значит, которыми я пренебрегал, пока Бетси не издала стон и не нырнула головой под одеяло, будто сорвавшись в бой. Чему причину я понял лишь, когда открыл глаза – то были не её руки, возложенные на меня, а руки мистера Подмастерья Клерка, скрипача из распивочной! Да, клянусь, там появился тот самый Ральф Бердсалл, муж Бетси, который привык оставлять невспаханным своё поле, но после того, как оное засеял я, на нём произрос настолько ревнивый фермер, что по пять раз на дню выискивал заговор. Скорее всего, он пришёл домой пропахать новую борозду и, по совету одного типа снизу – поварёнка Тима, который сам давно пылал вожделением к Бетси – прокрался наверх, чтобы обнаружить нас.

Убийственный случай, сэр, клянусь небесами! От страха я чуть не обделался и только ждал ножа или пули. Так же и Бетси, пускай её голова была спрятана, будто у страуса, выказала чрезвычайную тревогу: она была написана на всей её задней части. Однако и Бердсалл пребывал в смятении не меньшем: он содрогался, словно зевающий кот, и неестественно дышал. Как вскоре я понял, не было гнева и в его руках, возложенных на меня. Крупные слёзы покатились по его гладким, как у девчонки, щекам; он шмыгнул носом и закусил губу, но был не в состоянии ни говорить, ни прибить меня.

«Хватит! – крикнул я наконец. – Вот лежу я, а вот ваша жена, всё ясно как день: вы нас застукали, деваться некуда. Покончите с этим, сэр, или выметайтесь!» Тогда он взял себя в руки и заявил, что хотя имеет полное право укокошить нас обоих, не жалует кровопролития, да и к тому же любит жену. На лбу у него рога, сказал он, но шпагой их не срубить. Сверх того, он заявил, что я, оприходовав Бетси, оприходовал и его, ибо брак превратил их в единое целое, а значит всё, что испытывает ко мне Бесси, поневоле испытывает и он – короче говоря, в той мере, в какой я её любовник, я и его любовник, и это в глазах самого Господа!

Всё сказанное иезуитство поразило меня, но я был рад остаться непроткнутым и возымел смелость заронить в его голову древнюю и утешительную истину: кто не строгач, тот и не рогач. Услышав это, подонок мигом обнял меня, и будь я проклят, если мне это понравилось, но выбирать не приходилось: либо голову подставить, либо голову сложить. Тем временем Бетси, почуяв, куда дует ветер, быстренько приструнила свои трясущиеся ляхи и, сбросив одеяло, воскликнула, что не собирается играться втроём, равно как и не понимает, как ухитрилась залететь в постели, полной баб. На это Ральф Бердсалл резко вздрогнул и дрожащим голосом осведомился, кто заделал дитя