Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– он или я? А моя Бетси крикнула: «Он! Это был он, мой милый Бертран!» Я счёл себя преданным и проклял её как лгунью; Ральфу же я поклялся, что пальцем не трогал Бетси ещё две недели назад и не приходовал её ещё добрую неделю после, тогда как ребёнок находится во чреве уже три месяца, если не больше. «Он лжёт!» – чертыхнулась Бетси. «Клянусь!» – поручился я. «Нет! – поклялась она – Я цельных шесть месяцев была его шлюхой, не имеющей мужа, который имел бы меня! Сто раз он залезал на меня и насаживал, пока не набил, как гусыню зерном!» Тогда Ральф Бердсалл выхватил шпагу, коей, клерк он или нет, всегда щеголял на поясе. «Правду!» – взревел он и весь затрясся, словно в лихорадке. Я продолжал считать Бетси изменницей, а потому заявил: «Пред Богом: жена ваша – адская лгунья, сэр, но все же не шлюха. Пусть я поджарюсь в преисподней, если ребёнок не ваш».

Увы! Какой мужчина вправе сказать, что знает ближнего? Кто не поклялся бы, что я смягчу гнев Бердсалла, когда в конце концов вполне уверю его в правдивости моих слов, тем паче, что его оскорбляли не рога? Однако стоило мне договорить, а Бердсалл уже произнёс «аминь», как вдруг он подтянулся и состроил ужасную гримасу. «Шлюха!» – заорал муж на Бетси и шпагой плашмя наотмашь хлестнул её по седалищу. На этом он не остановился и сделал выпад, стремясь пронзить вдобавок меня, и только расторопность ног спасла мою шею. Я схватил штаны и метнулся к двери, стремительно настигаемый скрипачом; не рискнул остановиться и прикрыть срам, пока не удалился на полквартала – как говорится, сэр, лучше лишиться чести, чем шкуры. Что до моей кляузницы Бетси, то в последний раз, когда я её наблюдал, она скакала по комнате, сэр, держась за корму, и геройски трубила – больше же я её не видел. Впоследствии мне стало ясно, в чём дело: младенец во чреве Бетси служил доказательством мужественности скрипача, покуда он считал себя отцом; потребовалось всего лишь раскрыть нас rem in rem[132], чтобы он совершенно в этом уверился. Девка выдала правду с единственной целью спасти меня, и – чёрт побери! – я сам себя погубил, назвав её лгуньей, ибо хотя рогоносец потерял мой след, он поклялся отыскать меня хоть на краю света и вонзить свой рог в то самое место, которым наставили рога ему самому!

Мне оставалось лишь бежать, но в карманах было всего три фунта, а я не отважился вернуться за одеждой и сбережениями. Кликнул паренька, который шёл переулком, где я прятался, и отправил его с деньгами за рубашкой, штанами и обувью; потом час шатался по улицам, раздумывая, как быть.

Совершенно случайно меня вынесло к почтовой станции, при виде которой я только всхлипнул, подумав о ваших тяготах, которые были ненамного легче моих. Тут-то, сэр, и родился мой план, исходящий из того, что пусть не в моей власти было помочь вам, но вы-то со своей бедой всё равно могли выкупить меня. То есть вы оплатили своё путешествие в Мэриленд, а плыть не имели возможности. А что если вы приобрели и место до Плимута? Не подумайте, сэр, будто я замыслил надуть вас! Спасая жизнь, я собирался лишь в Плимут, и поклялся при первом же случае возместить вам убытки. Не было сомнений, что я сумею изобразить поэта, хоть и чертовски мало знаю о стихах, зато обладаю даром мима, с вашего позволения, сэр. Да, в Сент-Джайлсе я часто смешил народ, изображая старую миссис Твигг с её корявой походкой и голосом как из скобяной лавки! А на Пудинг-лейн, сэр, я однажды так точно изобразил Ральфа Бердсалла, что моя Бетси рыдала от смеха и для пущей потехи, не будучи в силах сдержаться, обмочила постель. Единственная трудность заключалась в том, что мне, спроси меня кто, было нечем подтвердить мою личность. Поэтому я, сэр, хотя незачем и говорить, как мне не хотелось этого делать, затребовал на почтовой станции перо с бумагой и, насколько позволила память, создал копию вашего предписания, которое вы показали мне перед уходом…

На этом этапе Эбенезер, по мере того как разворачивалось повествование Бертрана, с превеликим трудом сдерживавший растущее изумление и гнев, наконец, возопил:

– Забери тебя дьявол – есть ли предел твоей низости? Украсть право на проезд, забрать имя и титул и даже подделать предписание! Дай мне взглянуть!

– Это лишь жалкая имитация, сэр, – сказал слуга. – У меня плохо с языком и не было печати. – Он извлёк из куртки бумагу и нехотя протянул её. – Уверен, она никого не обманет.

– Почерк не лорда Балтимора, – согласился Эбенезер, изучая лист, – но чёрт возьми! Слова те же самые от первого до последнего! И ты говоришь, что писал по памяти? Тогда повтори вслух!

– Боже мой, сэр, у меня не получится, прошло уже сколько времени!

– Тогда первую строчку. Уж её-то ты помнишь? Нет? Значит, ты полный лжец! – Поэт швырнул бумагу на пол. – Где моё предписание, с которого ты это скопировал?

– Богом клянусь, сэр, не знаю.

– Но всё-таки копию снял на почтовой станции?

– Сэр, вы силой вырываете из меня правду, – сказал Бертран со стыдом. – Я и в самом деле снял копию с оригинала, а не по памяти, и совершил сие деяние не на почтовой станции, а в вашей комнате, сэр, в день вашего ухода. Предписание лежало на письменном столе, где вы его позабыли; я нашёл его там, когда собирал ваш багаж, и был так тронут величием, что сделал копию, чтобы показать моей Бетси, какого господина потерял. Оригинал я положил в ваш сундук и доставил на почтовую станцию.

– Тогда зачем эти ужимки и увёртки? – осведомился поэт. – Почему не признался с самого начала? Слава Богу, бумага не пропала!

Бертран не ответил, но состроил совсем уже жалкую гримасу.

– Итак? Она ведь сейчас в моём сундуке? Зачем ты солгал?

– Сэр, я положил бумагу в ваш сундук на самый верх, – сказал Бертран, – и переправил багаж на почтовую станцию; больше я о ней не думал до того часа, когда, спасая жизнь, обрёк себя перевоплотиться и отправиться в Плимут. Тогда я вспомнил о моей копии и, к счастью, нашёл её там, где она и лежала с момента изготовления – у меня в кармане, сложенная вчетверо. На пробу я двинулся на почтовую станцию и обратился к первому встречному недоумку, заявив: «Я, братец, Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат провинции Мэриленд: будь