Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Если это облегчит твою совесть, – молвил он в итоге, – я не могу сказать «нет», по крайней мере – пока. У меня появится время сложить кое-какие стихи. Но есть Куд или нет Куда, Бертран, я клянусь тебе в одном: это последний раз, когда я буду не Эбеном Куком, а кем-то другим. Ты понял?

– Прекрасно, сэр, – кивнул лакей. – Передать капитану?

– Передать? Ах, да, что я – это ты, Бертран, пшют, претендующий на славу. Да, передай!

Глава 12. Лауреат рассуждает об азартных играх и сравнивает величие лауреатов-лакеев и лауреатов-поэтов. Бертран излагает анатомию умудрённости и выдвигает собственный тезис

Когда «Посейдон», обгоняя свежий северо-восточный ветер, оставил позади Лизард-Пойнт и вместе со всей флотилией взял курс на юго-запад к Азорским островам, жизнь на борту потекла заведённым порядком. Дел у пассажиров было мало, а то и вовсе никаких: помимо трёх ежедневных приёмов пищи и чаепитий между ними для тех, кто имел ингредиенты, единственным событием являлось объявление приблизительного расстояния, пройденного за последние двадцать четыре часа. Под это объявление в джентльменской среде переходило из рук в руки немалое количество денег, а поскольку слуги, когда им нечем заняться, способны заскучать ничуть не меньше господ, они тоже при каждой возможности делали ставки.

Как правило, пари заключались во время второй трапезы, поскольку пробег высчитывался от полудня до полудня. Проснувшись, каждый спорщик выискивал кого-нибудь из команды и расспрашивал о ночном продвижении; всё утро общество следило за ветром и в итоге представляло расчёты. В названный час на ют воздвигался сам капитан с квадрантом в руке; первый помощник докладывал, что пробило ровно двенадцать, и тот производил традиционное «полуденное вычисление» долготы; затем, удалившись в каюту и пользуясь компасом, он точно определял широту и примерное расстояние, пройденное с последнего измеренного положения Полярной звезды перед рассветом… Решающее значение выводилось из занесённых в вахтенный журнал скорости и направления ветра, высоты и ориентации волн, состояния парусов вкупе с личной осведомлённостью капитана по поводу направления и силы океанических течений в данном регионе в данное время года, а также его представлений о способности каждого из помощников выжать как можно больше в свою вахту из людей и самого корабля. Так как даже на всех парусах «Посейдон» редко покрывал больше шести миль в час, а больше восьми – никогда, то есть двигался скороходью, суточный пробег мог составлять сколько угодно от нуля при штиле (а то и уходя в минус при встречном штормовом ветре) до ста девяносто двух миль, какового теоретического максимума, впрочем, не достигал ни разу. Вычислив широту и долготу, капитан при помощи циркуля и параллельной линейки наносил примерное положение «Посейдона» на карту и, снова, с поправкой на ветра, течения, дрейф и показания компаса, указывал штурвальному скорректированный курс, которым и надлежало следовать до дальнейших распоряжений. Наконец, он входил в кают-компанию для совместной дневной трапезы с леди и джентльменами из пассажиров, которые к тому времени делали ставки и готовили собственные расчёты, после чего, объявив официальную цифру, поручал помощнику выбрать из сложенных бумажек самую правильную и назвать победителя.

В основной игре существовал пул – обычно от пяти до десяти шиллингов с носа для джентльменов и леди, по шиллингу или меньше – для слуг, но наиболее дерзкие игроки быстро придумали множество побочных ставок: наибольшую или наименьшую цифру удавалось приспособить буквально к любому коэффициенту, или можно было играть на максимальную или минимальную разницу между пробегами нынешним и завтрашним. По прошествии пяти дней скука усилилась, и развлечение усложнилось, а ставки поднялись: один поистине изобретательный молодой священник по имени Джордж Табмен, в котором другие пассажиры подозревали тайного профессионального шулера, разработал для ежедневных пари систему скользящих ставок на дату появления на горизонте Флореса и Корво – западных Азорских островов; систему, согласно коей каждодневное объявление пробега изменяло вероятность, пристёгнутую к соответствующей предполагаемой дате обнаружения земли, в согласии с принципами, которые лучше всех знал сам умный молодой человек, их рассчитывавший, и в свете ежедневного продвижения можно было делать новые ставки, дабы закрепить или компенсировать возросшую или уменьшившуюся вероятность победы в предыдущих спорах о том же событии. Достоинствами этой системы были нарастающий интерес и склонность повышать ставки в геометрической прогрессии, так как если человек видел, что все его прежние спекулятивные вложения оказались под угрозой из-за необычно длинного или необычно короткого пробега, то он, естественно, хотел прикрыться заключением пари на дату, делавшуюся более перспективной, и ставил на неё сумму равную или превосходящую прежние, а поскольку «Посейдон», конечно же, приближался к земле с каждым днём и тем сужал диапазон домыслов, постольку коэффициенты для самых вероятных дат резко снижались, в результате чего человек мог при действующих коэффициентах поставить пять фунтов на дату, популярную в данный момент, чтобы покрыть десять шиллингов, поставленные ранее на ту, что сделалась маловероятной – и всё это лишь с тем, чтобы через два-три дня понадобилась третья, намного более крупная ставка, необходимая для подстраховки второй, или второй и первой вместе, и так далее. Возбуждение росло пропорционально: даже капитан, хотя и качал головой при виде разорительных ставок, с неослабевающим интересом следил за пари, а члены экипажа, которым, безусловно, не разрешалось вступать в игру, даже если они могли себе это позволить, выделяли среди спорщиков фаворитов, сдавали или при возможности продавали заинтересованным сторонам «конфиденциальную» информацию о продвижении корабля, заключали мелкие собственные споры – кто из пассажиров загребёт больше денег, и в конце концов, стремясь защитить свои ставки, добровольно или за взятку сообщали ложные сведения соперникам тех, на ком планировали заработать.

Эбенезер, в свою очередь, проявлял мало интереса к зарождению этой деятельности, на которую обратил внимание ещё в первую неделю плавания. Одним погожим апрельским утром он стоял в носовой части корабля и блаженно глазел на чаек, нырявших за рыбой; тут к нему подошёл Бертран, который почтительно поинтересовался его мнением об азартных играх вообще. Пребывая в хорошем настроении от погоды и достойного завтрака, а также довольный тем, что у него справляются, поэт бодро и обстоятельно рассмотрел предмет.

– Спросить человека, что он думает об игре, это всё равно, что поинтересоваться, что он думает о жизни. – Таким было одно из положений, с которым Эбенезер взялся экспериментировать. – Разве макрель, всплывая, всякий раз не играет на то, что чайки не схватят её, а