Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Пресвятая Дева, сэр, никто не знает преимуществ богатства и родовитости лучше, чем ваш слуга, – изрёк он кротко. – Но пусть меня повесят, если то или другое хоть кого-нибудь сделали умнее и добродетельнее. – Лакей продолжил клясться всем своим опытом общения с утончёнными леди и джентльменами в качестве слуги, а также в качестве равного, что любая нищая судомойка из сотрапезников Эбенезера ничуть не развязнее, чем, например, вон та девица на корме, которую он обозначил как мисс Люси Роботэм. – При всей её роскошной одежде и вычурной речи, сэр, сегодня за трапезой она ни капли не покраснела, когда капитан ущипнул её под столом, и ловко ответила таким же щипком! А дальше не прошло и получаса, как я взял её за руку, чтобы помочь подняться по лестнице – и что она сделала, как не царапнула мне ладонь? Шлюха есть шлюха, где бы она ни находилась, – заключил Бертран, – а дурак останется дураком, как бы ни был богат.

Эбенезер не стал спорить с истинностью этого демократичного утверждения, но отверг его причастность к проблеме.

– Джентльменом, Бертран, тебя делают не характер и не врождённый ум, а манеры и образование, – сказал он, присовокупив имя, дабы отвлечь взор лакея от мисс Роботэм. – Джентльмен узнает равного по тысяче признаков: оборотам речи, выбору вин, росчерку пера, и точно так же угадает обманщика или выскочку. Обезьянничай сколько угодно, однако разоблачение – дело времени. Оговорка, промах вилкой… Выдать может любой пустяк.

– Да, но в каком смысле? – рассмеялся собеседник.

– Ну как же, в том, что субъект – не урождённый джентльмен! – Эбенезера обеспокоила растущая надменность слуги, у которого, для начала, не было к ней оснований. – Что ты ответишь о книге, если у тебя нет книг? Что скажешь о новых лондонских пьесах или положении дел на Континенте, если не учился в университете? Подлинный джентльмен – щёголь, но не фат; остряк, но не шут; он серьёзен, но не сыч, осведомлён, но не педант… В общем, он обладает всеми качествами ни в избытке, ни в недостатке, но придерживается Золотой Середины.

На это лакей ответил с улыбкой и отмахнувшись:

– Возможно, я верю, возможно!

И здесь, вероятно, умолк бы, если бы Эбенезер, чей интерес к теме разжёгся растущим раздражением, не поспешил возобновить рассуждения.

– Речь джентльмена относится к речи толпы так же, как песня жаворонка – к пению петуха, а песнь поэта – как ангельская к жаворонковой, и точно так же сам джентльмен является принцем среди людей, а поэт должен быть принцем среди джентльменов!

– Возможно и так, сэр, возможно оно и так, – повторил Бертран, однако теперь, поворотившись к хозяину, добавил, – но можете ли поверить: память у меня до того дрянная, что я, хотя переписал ваше назначение слово в слово чернилами и ясно, как в Евангелии, узрел, почему джентльмен является поэтом-лауреатом, никак не припомню той части, которая делает лауреата джентльменом! И эти мои уши и глаза настолько жалки, что ввергли меня в представление, будто все поэты, которых они лицезрели – господа Оливер, Трент и Мерриуэзер там, в Лондоне, не говоря уж о других – будто все эти рифмующие существа не знают не то что Золотой, но даже Латунной Середины, а то и Середины Кухонной Медянки! Проще говоря, чёрт возьми, они воздержанны, как обезьяны; скромны, как павлины; целомудренны, как козлища; сладкоречивы, как сороки; храбры, как церковные мыши; и обходительны, как мартовские коты! Заурядный, каждодневный слуга – джентльмен вдвое против того, о чём могут только мечтать поэты! Нет, пожалуй, он зачастую, как известно всему белу свету, фигура посимпатичнее, чем его господин-джентльмен, и равных не подбирает по тому, как напудрены парики или как рассажены гости. Это он – слуга – а не ваш поэт, доложу вам, настоящий джентльмен из джентльменов!

Эбенезер был слишком огорошен прозвучавшей эскападой, чтобы совершить нечто большее, нежели зажмуриться и крикнуть: «Замолчи!» Однако Бертрана было не заткнуть.

– Но раз уж о том зашла речь, – продолжил он, – то теперь, когда я лауреат-поэт, мне мало пользы от понимания джентльменства! Да чёрт побери, те леди и джентльмены, с которыми я познакомился, весьма далеки от того, чтобы видеть джентльмена в поэте; они взирают на него, как на некоего святого, мартышку, придворного шута и цыганку-гадалку в одном лице. Ваши леди говорят мне вещи, о которых не слыхивал католический священник; сюсюкают со мной, как с комнатной болонкой, и подают знаки, от коих покраснеет жиголо; они поочерёдно превозносят меня и клеймят, как наполовину бога, а наполовину – странствующего шута. А джентльмены – силы небесные! – они сходу считают меня умалишённым или тупым, ибо кто, как не безумец, будет мастерить рифмы? Разве что идиот, неспособный мастерить деньги! Короче говоря, в целом, сэр, они вообще не называли бы меня поэтом – в лучшем случае, бедолагой, если выражаться не столько вежливо, сколько осмысленно… И не подумайте, что мне всё это сильно по душе!

Эбенезер менялся в лице, пока, наконец, на том не сложилось нечто вроде хмурой гримасы. Оба теперь уже полностью отдались спору, который поневоле пришлось вести вполголоса; они развернулись к морю, утвердившись локтями на поручне, а спинами обратились к мисс Роботэм, которая спустилась с высокого юта на квартердек, но по супротивному борту.

– Я соглашусь с тобой в том, – сказал Эбенезер, – что болтливый хлыщ-поэт бывает повинен в бескультурье, как скверный лакей – в наглости, а оба они – в показухе. Я также согласен, что лучший поэт по сути никогда не джентльмен…

– В отличие от лучшего лакея, – вставил Бертран.

– На этот счёт замечу, – резко ответил Эбенезер, – что слуга, который превосходит хозяина в знании этикета и моды, подобен мужлану, который знает Писание лучше теолога: его единственный дар – выдавать свою ограниченность. У джентльмена-лакея и джентльмена-поэта есть то общее, что для обоих джентльменство – маска. Но под маской лакея скрывается плут, а под маской поэта – бог!

– Ой-ой-ой, сэр!

– Дай мне закончить! – Глаза Эбенезера сверкнули, светлые брови взметнулись. – Кто больше, чем поэт, нуждается во всех божественных способностях? У него глаз живописца, слух композитора, ум философа, убедительность барристера; подобно богу, он прозревает секретную суть вещей, сущность под формами, их сокровеннейшие связи. Подобно богу же он зрит ростки добра и зла: семя святости в сознании убийцы, червя распутства в сердце монахини! Нет, сверх того: как среди джентльменов поэт –