Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

жемчужина промеж гладких камушков, так долженствует Лауреату явиться алмазом среди жемчужин, принцем среди поэтов, их цветом и эталоном – даже принцем среди принцев! Именно ему короли вверяют своё земное бессмертие, как души – Господу! Нет тайны в том, что первые стихи были религиозными, а самыми древними поэтами, как утверждают некоторые – языческие жрецы, или в том, что Платон называет источником поэзии божественное безумие, подобное таковому у ясновидцев и сивилл[134]. Если подлинный поэт уклоняется от стези благонравия, то это лишь знак его призвания, доступ к музе, и всё же лауреат, хотя он в самом деле по необходимости получает обильнейшее вливание этого безумия, обязан упражняться в богоподобном самоограничении, ибо он для людей – посол и символ своего искусства: его долг не только перед музой, но и перед собратьям-поэтам.

– Итак, вам угодно, – спросил наконец Бертран, – чтобы я везде и во всем изображал джентльмена?

– Во всех отношениях.

– И брал их поступки за образец?

– Не меньше.

– Что ж – тогда, сэр, я вынужден попросить у вас денег, – заявил он со смехом и объяснил, что последние десять шиллингов из скромных своих сбережений тем самым днём пожертвовал в копилку пари на дальность пробега, в коем споре был абсолютно вынужден участвовать.

– Ах, так вот почему тебя заинтересовало моё мнение об играх.

– Не могу не признать, – ответил Бертран и напомнил своему господину, что в пользу игры можно высказать столько же доводов, сколько и против. – Кроме того, сэр, теперь, раз уж я начал, то должен продолжить – как ради сохранности наших масок, так и ради возмещения убытков.

У самого Эбенезера осталось в запасе то немногое, что он сэкономил за годы трудов у купца Питера Паггена – не больше сорока фунтов; однако Бертран заверил, что хватит и меньшей суммы, а потому достал из сундука двадцать и, вернувшись к поручню, где ждал его доверенный, тайком, с подобающими наставлениями и предписаниями, передал деньги ему.

В эту минуту беседа была прервана той самой мисс Роботэм, которую ранее злословил Бертран; толчок в плечо – и вот они, обернувшись, узрели её, вплотную стоявшую, и Эбенезер побледнел при мысли о словах, ею услышанных.

– Мадам! – произнёс он, сорвав с себя шляпу. – К вашим услугам!

– Мне твой хозяин нужен, – сказала девица и повернулась к поэту спиной.

То была дева лет двадцати с каштановыми волосами и превосходно грудастая; хотя некоторая грубость манер и сложения выдавала в ней деревенское или, как минимум, колониальное естество под элегантным платьем, Эбенезеру всё-таки представилось вероятным, что она, скорее, невинна, нежели любострастна. Фактически он впервые с тех пор, как в плимутской карете описал своё затруднительное положение Генри, вспомнил о Джоан Тост, утончённая забота о коей способствовала его отъезду из Лондона: и в глазах, и в прямолинейности было известное сходство.

Бертран, не потрудившийся повторить любезный жест господина, откинулся на перила и смерил гостью грубым оценивающим взглядом. Она, ничуть не смущённая, жизнерадостно хлопнула в ладоши, качнулась пару раз на каблуках и объявила:

– Мистер Кук, у меня к вам литературный вопрос.

– Ага, – произнёс Бертран и пощекотал ей подбородок. – Какое же дело до литературы такой упругой малышке?

Эбенезер, встревоженный обращением не меньше, чем вульгарностью слуги, поспешил предложить взамен собственные услуги, предположив, что не стоит беспокоить Лауреата столь пустяковыми вопросами.

– А на что он нужен тогда? – осведомилась девица, притворившись надутой. Затем она поджала губы, выгнула брови и весело добавила, по-прежнему обращаясь к Бертрану: – Мне что, зазря терпеть его похотливые взгляды? Он скажет, что за поэт написал: «Прочь, прочь, развратница Фортуна!»[135] – и скажет сейчас же, иначе мой отец узнает, что за поэт ущипнул меня в полдень за место, которое мне стыдно назвать, и наградил синяком!

– Отсюда мораль, – сказал Бертран, – если юбка соломенная, держись от огня подальше.

– Мораль! То-то вы духовник, чтобы говорить о моралях! Ну, ладно, хватит: кто сказал «Прочь, прочь, развратница Фортуна!» – Шекспир или Марло[136]? Капитан Мич считает вас таким умником – я даже поставила два шиллинга!

Боясь, что поведением или ответом слуга раскроет игру, Эбенезер собрался вмешаться, но Бертран не дал ему такой возможности.

– Надо же, капитан Мич! – воскликнул он, издевательски хмурясь и глядя искоса. – Я сам поставлю два шиллинга, что вашему седалищу на любой мой синяк приходятся три от него!

Мисс Роботэм и Эбенезер оба выразили протест, последний – искренне.

– Нет? Тогда получи́те фунт, – хохотнул Бертран. – Мой фунт против вашего шиллинга. Но имейте в виду, я должен увидеть доказательство самолично! – Затем он спросил, на какого она поставила поэта, и изъявил готовность поклясться, что тот эту строчку и начертал.

– Лауреату нет равных в галантности, – с облегчением произнёс Эбенезер в крепкую спину мисс Роботэм. – И воистину, если поступить рыцарски, то какое имеет значение, что Уильям…

– О, нет, – воспротивилась девушка, осадив его. – Мне не надобно от вас милостей, мистер Лауреат, так как я хорошо понимаю, во что это мне обойдётся в итоге! К тому же я точно знаю ответ и нуждаюсь лишь в подтверждении:

Прочь, прочь, развратница Фортуна! Боги,

Вы все, весь сонм, её лишите власти;

Сломайте колесо ей, спицы, обод —

И ступицу с небесного холма

Швырните к бесам![137]

– Отлично, отлично! – зааплодировал Эбенезер. – Сам Актёр порадовал Гамлета не больше, чем вы…

– Пресвятая Мария, сплошные бестии и развратницы! – вскричал Бертран. – Ведь он ведь малый резкий, кто бы это ни написал? Правду сказать, юная леди, я мог бы и сам, насколько понимаю, нацарапать такое.

– Будьте любезны, мэм! – закричал Эбенезер, ошеломлённый невежеством Бертрана и опасностью ситуации. На сей раз он втиснулся между ними и взял её за руку, как бы намереваясь проводить. – Простите меня за грубость, но я не могу позволить вам и далее досаждать Лауреату!

– Досаждать ему?! – Мисс Роботэм вырвала руку. – Я досаждаю ему?!

– Я вполне поощряю ваш интерес к стихам, который достаточно редок даже для лондонских девушек, – продолжил поэт, говоря поспешно и озираясь, не смотрит ли кто, – и ваше воспитание ни в коей мере не осуждается за то, что вы так упорно полагаетесь на благородство этого великого человека, ибо видно, что вы с плантаций, однако я вынужден объяснить…

– Только послушайте эту каналью! – Мисс Роботэм обратилась за сочувствием сперва к воображаемой аудитории, а потом конкретно к капитану Мичу, который приближался с кормы. – Я задала мистеру Куку культурный вопрос, а этот фрукт называет меня неотёсанной деревенщиной!

– Не