Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Хватит, тошнит от тебя, – сказал поэт. – Чего ещё тебе надобно, ради всего святого? Я знаю, что эта лесть мне дорого обойдётся.

– Терпение, сэр, умоляю, – взмолился Бертран совершенно не тем тоном, какой брал в предшествующих беседах; он снова полностью перевоплотился в лакея. Вторично и пространно подтвердив свою веру в понятливость Эбенезера и их взаимный интерес в соблюдении маскировки, а также подчеркнув единомыслие в отношении важности заключения джентльменских пари ради этой конспирации, он признался, что для сохранения сей видимости нуждается в дополнительной субсидии, и немедленно.

– Боже! – вскричал Лауреат. – Ты же не мог так быстро проиграть двадцать фунтов!

Бертран утвердительно кивнул и объяснил, что сделал крупные ставки на вчерашний пробег, дабы возместить былые потери, но, несмотря на тщательнейшие вычисления, проиграл какую-то жалкую милю или около того мисс Роботэм, которая, как он подозревает, имела от капитана доступ к секретной информации.

– Половина моих сбережений! И у тебя хватает наглости выпрашивать остальное и тоже – на выброс?!

– Сэр, я далёк от этого, – заявил Бертран. – Напротив, я хочу не просто отыграть ваши и мои деньги, но вернуть их в пятикратном размере. Именно для этой цели мне прежде всего и нужна потаскуха Роботэм.

«Посейдон», заявил лакей, завершает вторую неделю следования на юго-запад, и если ставить по-умному, то до Азорских островов остаётся два или три дня пути. Появление этих берегов было, вообще говоря, настолько вероятно, что везучий священник мистер Табмен потребовал по фунту за каждый шиллинг, поставленный на эти две даты, тогда как самые выгодные коэффициенты сулились дням более ранним и более поздним. Поэтому план Бертрана заключался в следующем: очаровать мисс Роботэм так, что та воспользуется всем своим влиянием на капитана Мича, и если его секретная дата окажется отличной от господствующего мнения, то слуга поставит на новую все свои деньги; если же предположение капитана совпадёт с догадками пассажиров, то мисс Роботэм прибегнет ко всяческим уловкам и употребит всё коварство, чтобы склонить его плыть медленнее и достичь островов позднее.

– Ты не оставляешь мне выбора, чёрт побери! – с горечью молвил Эбенезер, когда лакей договорил. – Сначала делаешь так, что шашни с девушкой перестают казаться глупостью, затем выставляешь их откровенно благоразумными, а теперь уже и необходимыми, хотя не хуже меня понимаешь, что в их основе нет ничего, кроме похоти. Забирай и потаскуху, и мои деньги! Прославь меня как шулера-распутника, и делу конец!

Выпустив таким образом пар, поэт достал из сундука последние двадцать фунтов и с сильнейшим дурным предчувствием вручил их Бертрану, в последний раз воззвав к его осторожности. Слуга поблагодарил его, как джентльмен джентльмена за пустячную ссуду, и отправился высматривать Люси Роботэм.

После этой сделки меланхолия поэта усугубилась чуть ли не до горячки. Весь день он то изнемогал на своём лежаке, то неуклюже горбился над перилами и таращился в океанские дали; наутро Бертран, вращая глазами, сообщил, что соблазнение мисс Роботэм стало свершившимся фактом, и на сие известие хозяин ответил лишь вздохом, да качанием головы, а когда в попытке взбодрить его лакей последовательно объявил себя готовым испытать развратницу Фортуну, Лауреат ответил вяло: «Кто якшается с развратницами, тому французская болезнь по душе».

Эбенезер сам равнодушно признавал, что был весьма близок к тому состоянию, из которого его некогда спас Берлингейм, и ещё раз, непреднамеренно – Джон Макэвой. На сей же раз его выручило событие, вполне соответствовавшее настроению: в первый же из двух дней «умных ставок» флотилия впервые столкнулась с настоящим ненастьем. Ветер сменился с северного на юго-западный, набрал скорость и приволок с собой готовый пятидневный шторм. «Посейдон» кланялся, оседал и кренился в бушующем море; пассажиры не покидали нижних палуб бо́льшую часть дня. Каюты заполнились запахом взбаламученной трюмной воды, так что затошнило даже матросов. Эбенезеру было настолько плохо, что целыми днями он едва мог есть за трапезами для слуг; поэт покидал лежак лишь по зову природы, которая гнала его то к корабельным перилам, то к ночному горшку. И всё же, хотя он стенал с остальными, в нём не было, в отличие от них, страстной жажды покоя: одно дело – создать катаклизм, для этого нужна, по крайней мере, решимость, но сдаться и принять бедствие уже существующее – дело другое, которое требует лишь отчаяния.

Бертрана он не видел вплоть до исхода пятых и последних суток бури, которые оказались ещё и самыми тяжкими. На протяжении беспросветного дня «Посейдон» содрогался под зарифленными марселями, ветер сместился на северо-восток, и к вечеру шторм усилился. Эбенезер стоял на квартердеке, в своей невинности перегнувшись через поручень с наветренной стороны и вследствие хвори не обращая внимания на прискорбные результаты. Тут к нему присоединился лакей, одетый, как обычно, в хозяйское платье и явившийся на палубу с той же целью; прибыв, он взялся за дело с такой же неаккуратностью. Некоторое время они трудились бок о бок в сгущавшейся темноте, потом Эбенезер сумел выдавить:

– Какие шансы пережить эту ночь даёт преподобный Табмен? Я не поставил бы на это ни гроша.

В ответ на это Бертран зашёлся в безукоризненном приступе рвоты.

– Для всех будет лучше, если это сучье корыто пойдёт ко дну! – проговорил он наконец. – Мне насрать, выживу я или сдохну.

– Никак, я слышу Лауреата? – Эбенезер удовлетворённо воззрился на бедственное положение слуги.

– Не говорите ни слова! – простонал Бертран и зарылся лицом в ладони. – Будь проклят день, когда я покинул Лондон!

Желудку Эбенезера становилось лучше с каждой жалобой.

– Но как же так? – саркастически осведомился он. – Неужели быть оскоплённым слугой в Лондоне лучше, чем джентльменом-поэтом с любовницей и состоянием? Непостижимо!

– Боже, пускай Ральф Бердсалл лишил бы меня орудия! – возопил Бертран. – Мужской стручок – жалкая рукоять, за которую его водит баба. Ох, шлюха! Вероломная шлюха!

Теперь удовлетворённость поэта переросла в настоящий восторг.

– А-а, петушок поневоле закуковал! Богом клянусь, потаскуха – молодчина, раз награждает рогами тебя, такого любителя награждать ими других!

– Нет, Боже, не хвалите эту тварь!

– Не хвалить?! Вот ей моя похвала и одобрение, вот ей моё благословение…

– И ваши деньги, – добавил Бертран, – все сорок фунтов, они у неё.

И, видя, что хозяин слишком ошеломлён, чтобы вымолвить хоть слово, слуга поведал историю надувательства. Девица Роботэм, сказал он, поклялась ему в любви и под её действием шесть дней назад, по собственному слёзному признанию, пожертвовала честью в том объёме, что позволила капитану Мичу некоторые вольности по отношению к своей особе, благодаря чему сумела посоветовать Бертрану поставить деньги на дату, более позднюю на