Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Третий матрос, казавшийся чуть менее грубым, чем остальные, поспешил пояснить:

– Нед хочет сказать, неудивительно, что где-то побаливает, если тебя шарахнуло бизань-вантой. – Он указал на маленькую флягу. – Иди, хлебни, чтобы стоять крепче, пока помощник на палубе.

– Благодарю, – сказал Эбенезер. От рома его передёрнуло, но вот он оправился и кротко спросил, – как я здесь очутился?

– Мы нашли тебя без чувств на главной палубе во время шторма, – ответил матрос. – Тебя чуть не вымыло через шпигаты.

– Твоя койка пошла на обшивку, вон Щепка её забрал, – весело добавил Нед и указал на матроса, который говорил первым – поджарого, крепкого малого за тридцать.

– Без обид, – сказал плотник, выкладывая очередную карту. – Мы черпали воду кормой, а все мои доски смыло за борт. Я спросил на палубах, чью взять койку, и мне показали твою.

– Да ладно, полагаю, я не буду скучать.

Из дальнейших расспросов Эбенезер узнал, что его бесчувствие длилось трое суток, и всё это время он ничего не ел. Поэт проголодался, как волк; кок, ожидавший его кончины, не припас для него ничего, но команда охотно поделилась хлебом и сыром. Матросы выказали немалое любопытство к его трёхсуточной коме: в частности, неужели он не чувствовал вообще ничего? Похоже, его заверение в том, что нет, их чрезвычайно развеселило.

– Ну и всё, коли так! – заявил плотник. – Дело прошлое, браток, и если что-то не так, не забывай – мы думали, что ты кончаешься.

– Не так? – не понял Эбенезер.

К этому времени ром согрел все его члены, и голод отступил. Бак в свете лампы выглядел очень уютно. Поэт давно не встречал такого радушия, как сие, проявленное этими грубыми матросами, которые вряд ли знали даже его псевдоним, не говоря о подлинном имени.

– Если что-то не так, – произнёс он сердечно, – то лишь одно: находясь в состоянии сумрачном, я не сумел вас должным образом отблагодарить за всю вашу любезность. Будь у меня хоть пенс заплатить, я сделал бы это, хотя понимаю, что вами двигала природная доброта, а не грубая жажда золота, присущая сухопутным. Но я нищ.

– Да насри на это, – отозвался один. – Это дело твоего хозяина. Давай-ка, выпей.

Лауреат улыбнулся их невинности и выпил ещё. Сказать ли им, к кому на самом деле они были добры? Нет, решил он с любовью, пусть добродетель станет наградой самой себе. Эбенезер вспомнил истории о королях в затрапезном платье, гуляющих среди подданных; о самом Христе, который порой странствовал инкогнито. Без сомнения, когда-нибудь они узнают правду из того или иного его стихотворения, тогда приключение станет легендой бака и казусом для будущих биографий.

Сердечность матросов не угасала две недели, как и примечательная безмятежность поэта. Последнюю, по крайней мере, он начал постигать всё яснее: к нему вернулось второе эйфорическое видение, и в нём он с тихим трепетом усмотрел мистическое подтверждение своего призвания наподобие тех, которых удостаивались святые. Чем ещё, в конце концов, являлся сей корабль, если не Кораблём Судьбы, с которого он был сброшен в наказание за сомнения? Чем являлся океан, как не Купелью Повторного Освящения, моральной ванной для смывания отчаяния и последующего возвращения на Корабль? Послание было недвусмысленным даже без добавочного, почти устрашающего чуда, заключавшегося в том, что он его невольно предсказал! Отсюда и присутствие на пригрезившемся корабле Берлингейма, поскольку именно он в «Короле морей» (то есть в «Посейдоне»!) надсмехался над третьей строчкой Эбенезерова катрена:

Пускай Океан следом яростно гонится —

Обшивка не дрогнет, и мачты не сломятся.

В воде с нами рядом гроза-Посейдон,

Ни широким, ни буйным не кажется он.

Она, по его словам, переносила поэта в океан. Эбенезер с теплотой подумал о друге и учителе, которого, быть может, Слай и Скарри давно разоблачили и отправили в водную могилу. Сомневаться не приходилось – Генри скептически отнёсся к лауреатству.

– Вот был бы он рядом, поделиться с ним чудом!

С момента судьбоносного обнаружения острова Корво из Азорского архипелага «Посейдон» держал курс строго на запад, вдоль тридцать седьмой параллели, которой, если всё обойдётся благополучно, надлежало привести судно аккурат к Виргиния Кейпс. Длительный шторм разбросал флотилию во все четыре стороны, и ни один парус на горизонте не белел, но капитан Мич рассчитывал вот-вот нагнать флагманский корабль, который, по его предположению, находился впереди. Пусть какое-то время ушло на ремонт, но после того, как Щепка мастерски починил повреждённую балку, «Посейдон» дни напролёт летел на всех парусах. Со дня отбытия из Плимута прошло пять недель; надвинулся май, и слово «земля» вновь оказалось на устах у каждого.

Все эти дни Эбенезер редко покидал бак: во-первых, понадобилось время, чтобы восстановить силы; во-вторых, ему не хотелось видеть былых сотрапезников, а мечтательные раздумья всяко оставляли его приятно занятым. Кое-какого общения с Бертраном он избежать, конечно, не мог, но их встречи были короткими и бессодержательными – лакей пребывал в неуверенности насчёт своего положения, а Эбенезеру было нечего ему сказать, кроме как порадоваться неудобству слуги. Хотя поэт больше не питал особых иллюзий насчёт великолепия корабля, его восхищение матросами выросло десятикратно. Отчаяние полностью улетучилось, с безмятежной радостью он наблюдал игры дельфинов за бортом и за кормой, после чего, уравняв своё предвкушение с общим, заточил перья, извлёк тома Мильтона и Сэмюэля Батлера для справок и родил следующие строки, чтобы описать предстоявшее событие: первый промельк Мэриленда.

Небось Улисс, на Запад Путь державший,

Разграбив Илион, теперь в Одёже обветшавшей,

Десятилетним Странствием премного утомлён

Над водной Пустошью пустынных пенных Волн,

Узрев свою Итаку наконец,

И видя, что всем Горестям Конец,

Поклялся, что достиг Брегов самих Небес,

Столь милыми они предстали без Завес,

На Камни несмотря и Побережья Ужас.

Ещё божественней сия Земля, и удосужусь

Хвалить её златой Песок, Деревьев Изумруд

И Гаваней Уют, призванных облегчить

Матросов Труд. И Взор приветствует всё это

Лишь Милотой и сверх ничем!

Нет, не сыскать Поэта,

Кто сможет сладко и пространно Песнь сложить,

Чтобы всю Прелесть МЭРИЛЕНДА осветить,

Когда из Бед неисчислимых Океана

Выходит Странник без Ущерба, без Изъяна

И с Мачты самой высоченной Корабля,

Красу его увидев, выкрикнет: «Земля!»

Внизу страницы гроссбуха он исправно приписал: «Э. К., Джент, Пт и Лт Мда» и рассмотрел