Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

делу конец! Те, которые согласны, вполне довольны, а что касается скептиков, то им не угадать, кто я такой – олух, осаждаемый демонами, или мистик, вдвое умнее их. Поэту вообще незачем забивать себе голову объяснениями: люди считают, что стихотворец обладает ключом от опочивальни Госпожи Истины и улыбается, глядючи на учёных, которые ладят лестницы во дворе. Эти самые цивилизованность и рассудок, на которые вы молитесь – злейшие враги поэта, он должен щипать дам за задницы и таскать за бороды учёных мужей. Если угодно, всё его содержание сведено к манерам, а та особая загадочная улыбка – единственный аргумент.

– Ни слова больше! – осадил его Эбенезер. – Не желаю это слушать!

Бертран улыбнулся своей загадочной улыбкой.

– Но ведь тут простая истина, разве нет?

– Оболочка от истины – да, – смилостивился Лауреат, – но она как маска рассудка на сумасшедшем или тонкий лёд на конькобежном пруду – то, что сокрыто, становится лишь более зловещим.

Тут отбили склянку, приглашая леди и джентльменов на ужин.

– Вот и спета наша песенка, – мрачно произнёс Эбенезер. – Сей же час ты увидишь, что мисс Роботэм запомнила твоё невежество.

– Возможно, – всё так же улыбнулся Бертран, – но я поставлю ваш последний фартинг на то, что она считает меня чёртовым Соломоном. Скоро узнаем, кто прав.

В действительности прошло почти четыре часа, прежде чем Лауреат сумел ещё раз переговорить с лакеем наедине, поскольку после того, как закончили трапезу слуги, светское общество застряло в кают-компании за картами и бренди. Конечно, само их веселье – отзвуки которого Эбенезер явственно слышал со своего места у фок-мачты, где стоял и задумчиво взирал на залитый лунным светом океан – указывало на то, что никаких серьёзных промахов допущено не было; тем не менее его ожесточённость сменилась облегчением, когда он, наконец, увидел, как Бертран появился в обществе самого капитана Мича на квартердеке, всё ещё смеясь над какой-то приватной шуткой, и разжёг трубку от курительной лампы. Поэт ощутил укол ревности, но его растревожило не само поведение Бертрана: правда была в том, что он нашёл циничный довод слуги не менее привлекательным, чем собственный, а в глубине души не был доволен обоими. Поэтому, когда он спросил, что было сказано за ужином в свете дневного пари, то был пусть и огорчён, но не удивлён отчётом.

– Да, сэр, всё верно, застольный разговор состоялся. – Бертран пыхнул трубкой и нахмурился на неё. – Девка Роботэм слово в слово пересказала и то, что говорил я, и как вы навели на мои слова лоск. Положа руку на сердце, сэр, полковник, её отец, спросил после этого, почему я терплю – если позволите, и прошу прощения, сэр – такого наглого слугу, который позволяет высказываться за хозяина. Остальные подхватили вой, а молодая штучка, наконец, заявила, что достаточно посмотреть, и сразу ясно: я – поэт, а вы… «буо…» «бао…» что-то такое.

– «Беотиец», – мрачно промолвил Лауреат.

– Да. Ещё одно похабное её словечко.

Затем Эбенезер – без энтузиазма – осведомился, какой ответ дал слуга.

– Что же я мог сказать, чтобы покончить с их болтовнёй? Я преспокойно ответил, что в секретаре не важно ничего, кроме почерка. Тогда капитан опять призвал старую «развратницу Фортуну» – похоже, их любимую сводню. Он заявил, что знает пассаж наизусть и только позабыл, когда именно он прозвучал в какой-то не помню, как он её назвал, пьесе.

– А-а, – Эбенезер прикрыл глаза, почти обнадежённый. – Значит, в конечном счёте всё для нас обошлось.

– То есть как это, сэр? Я и глазом не моргнул, спасибочки, а заявил, что прозвучал пассаж на борту через час после полудня, когда поэт проиграл последний фунт, поставленный на короткий дневной пробег. – Бертран снова затянулся трубкой и удовлетворённо сплюнул в бурлящий океан. – Вот после этого разговоры прекратились.

Глава 13. Лауреат, поглощённый морем невзгод, решает быть Лауреатом, но не ранее, чем слагает заключительные морские стихи

После вышеизложенных бесед с Бертраном неудовлетворённость Эбенезера своим положением уже не ограничилась временем трапез; он предался общим тягостным размышлениям и духовному расстройству. Стихов поэт писать не мог: даже вид стаи огромных китов, который во времена более светлые подстегнул бы его фантазию, теперь не подсказывал ни единой рифмы. С сотрапезниками Эбенезер прежде держался в лучшем случае индифферентно; теперь они уловили его недовольство, и неприязнь добавила злобы в шуточки, которые отпускались в его адрес. Потому, когда через неделю такого анахоретского недовольства Бертран с улыбкой похотливой и радостной поведал, что Люси Роботэм вот-вот станет возлюбленной Лауреата Мэриленда, его реакция была далека от одобрительной.

– Только тронь её пальцем, – пригрозил он, – и закончишь плавание в кандалах.

– Ах, полно вам, сэр, поздновато для такого совета; курочка забита, ощипана и хочет одного – быть спрыснутой на вертеле жирком.

– Нет, я сказал! – упёрся Эбенезер, в равной степени смятенный и раздражённый. – Почему я должен повторять дважды? Твоя игра противоречит моему здравомыслию, но блудодейство – покушение на самую мою суть!

Господский гнев ничуть не смутил Бертрана.

– Ни в коем случае, – возразил он. – Поэт без возлюбленной – всё равно что судья без парика: это знак его должности, а у Лауреата должна быть прорва таких. Моя единственная забота, сэр – достойно сыграть поэта.

Эбенезера это не убедило.

– Премилая забота, превращающая дочку полковника в шлюху!

На это Бертран возразил, что вообще-то его интерес к Люси Роботэм не замешан на страсти: он выяснил, что полковник Роботэм – один из первых заговорщиков, сообщников Куда, отрешивших лорда Балтимора от власти в 1689-м, и пусть сейчас он путешествует под опекой губернатора Николсона, всё равно запросто может поддерживать тайную связь с мятежниками.

– Не удивлюсь, – заявил Бертран, – если окажется, что старик Роботэм использует барышню как приманку. А то с чего вдруг он глядит на все наши шашни и слова не говорит? Небом клянусь, что стрельну в него из его же хлопушки!

Ввиду этих новых сведений и явного таланта лакея к плетению интриг, решимость Эбенезера стала ослабевать, негодование сменилось раздражением.

– У тебя дар софиста – рядить порок в белые одежды, – заметил он. – Ясно, что ты хочешь извлечь наибольшую пользу из моих имени и назначения.

– Значит, вы разрешаете, сэр?

– Да ты ни разу и не спросил за все эти дни.

– Ах, благодарствую, сэр! – В голосе Бертрана прозвучало откровенное облегчение. – Вы джентльмен до мозга костей и всё понимаете вдвое лучше остальных на борту! Я, как увидел вас, когда господин Эндрю отправил меня присмотреть за вами в Лондоне, сразу понял, какая вы тонкая