Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

несколько дней, чем предпочтительные: от капитана непосредственно она узнала, что хотя до Флореса и правда остался всего день пути, на южном горизонте собрался шторм, который с лёгкостью отбросит их на сотню миль назад. Одновременно девица предупредила, что нельзя раскрывать ставку и следует всем говорить, будто Бертран тоже ставит на популярные числа; она поклялась позаботиться, чтобы священник-букмекер держал язык за зубами – настоящей любви безразлична цена! Наконец, если в положенный день «Посейдон» не достигнет Флореса, то у неё есть служанка, в которую без памяти влюбился дозорный-вахтенный с бакборта, и ради милостей этой девицы он поклянётся, что видит яшмовые берега Небесного Рая.

Обнадежённый так, Бертран поставил все деньги из расчёта пятнадцати к одному на завтрашний день, но – увы! – теперь ему очевидно, что стерва пошла на множественный обман! Оказалось, её подлинным любовником был не кто иной, как сам преподобный Табмен, ради кредитоспособности которого она заставила всех несчастных дураков в компании считать её своей тайной возлюбленной и делать ставки на одну и ту же дату. Все они потом, когда по расписанию началась буря, проклинали её и оплакивали потери, но каждый посмеивался в кулак, радуясь своему превосходству над остальными! Однако сейчас, на пороге их триумфа – в тот самый день от рождения Господа нашего, который (день) запросто может стать их последним – короче говоря, час назад дозорный с бакборта поклялся, будто увидел со своего насеста на грот-марсе горы Корво, и, хотя их не видел никто, кроме него, капитан Мич объявил официально: «Земля».

Тотчас, словно желая подтвердить рассказ лакея, капитан Мич появился на корме и приказал положить корабль в дрейф при зарифленном фор-марселе – мера, которую полностью оправдывал шторм, лежал ли Корво с подветренной стороны или нет. Действительно, команда помощника свернуть грот-марсель и бизань-марсель запоздала, так как покуда люди ещё занимались выбленками, шквал ветра порвал все три паруса, а заодно повредил и бизань-мачту. Для того, чтобы сохранить устойчивость корабля до приведения к рее нового фор-марселя, вместо него был поднят и дважды зарифлен сам фок; затем экипаж поспешил убрать дико шлёпающие останки бизань-марселя – и тоже не быстро, ибо при следующем порыве ветер набросился на ослабленную рею, и бизань-ванта лопнула с резкостью пистолетного выстрела.

Именно в этот самый несчастливый момент Эбенезер, которому вновь стало дурно от известия о разорении, в очередной раз перегнулся через ограждение – тугая, как скрипичная струна, ванта хлестнула его поперёк, и он мгновенно с ужасом обнаружил, что пребывает в море подле корабля! Никто не заметил, как поэт отправился за борт; экипаж был занят, а Бертран, не будучи в силах взглянуть хозяину в глаза по ходу признания, так и стоял, съёжившись и схоронив в ладонях лицо. Эбенезер не мог крикнуть, поскольку выкашливал морскую воду, но даже заметь его кто-нибудь, что было маловероятно, спасти никак не удалось бы. Короче, тут ему бы и конец, если бы тот же ветер, что ранее вернул бедолаге блевотину, не поднял очередную огромную волну: гребень, брызги, и вот бездыханный поэт обрушился обратно на палубу вместе со многими тоннами зелёных вод Атлантического океана – к добру ли, к худу, а Лауреат был спасён.

Так или иначе он не сразу пришёл в себя. Сколько-то – час или год, всё едино для него – Эбенезер нежился в своеобразной эйфории, не воспринимая окружающую действительность и течение времени – даже тот факт, что спасся. То было одурманенное, сноподобное состояние, большей частью ни в коей мере не муторное, хотя и нарушавшееся то и дело короткими периодами робкой борьбы в сочетании со смутной болью. Временами он грезил и наблюдал никак не кошмары, а странно умиротворяющие видения. Два повторялись с известной частотой: первым и самым загадочным были белоснежные горные пики-близнецы, высокие и гладкие; на пиках восседали старики, а вокруг оснований кипела бешеная деятельность, характера коей Эбенезер не мог уяснить. Другим было повторение несчастного случая в странно изменённой версии: он находился в воде подле «Посейдона», но день стоял не ненастный, а ослепительно ясный; прохладное море было зелено и ровно, как стекло, и даже не влажно; корабль, хотя были надуты все паруса, не двигался ни на дюйм, а с квартердека на поэта взирал не Бертран, а сестра Анна и друг его Генри Берлингейм, которые улыбались и махали ему, и грудь Эбенезера вместо ужаса наполнилась бурным восторгом!

Когда же по прошествии долгого времени он вполне пришёл в чувство, содержание этих грёз забылось, но их безмятежность перетекла вместе с ним в явь. Он долгое время мирно лежал с открытыми глазами, допуская реальность в сознание по факту за раз. Начать с того, что поэт был жив: о том свидетельствовали некоторое головокружение, лёгкая слабость в желудке и боль в ягодицах, хотя он воспринимал свои члены отстранённо, как будто чужие. Эбенезер припоминал происшествие без паники, но не знал, ни как оно случилось, ни что явилось спасением. Даже воспоминание о том, что Бертран проиграл все его деньги, которое последовало немедленно, не потревожило спокойствия. Постепенно поэт сообразил, что лежит в гамаке на баке: он узнал место, поскольку ранее был прикован к нему. Помещение выглядело затемнённым и полнилось запахами лампового масла и табачного дыма; он слышал короткие смешки и невнятные проклятия, а также шлепки игральных карт; невдалеке кто-то храпел. Значит, стояла ночь. В последнюю очередь Эбенезер осознал, что корабль движется ровно и устойчив, как церковь, при минимальном крене: буря кончилась; опасные волны схлынули; ветра, который часто держится на море после шторма, не было; «Посейдон» шёл гладко.

Хотя поэту отчаянно не хотелось покидать приятный край, где странствовал его дух, он свесил ноги с гамака и сел. Вокруг повсюду люди спали в таких же подвешенных лежаках, а четыре матроса резались в карты за столом посреди комнаты.

– Чёрт побери! – вскричал один. – Наша спящая красавица пошевелилась!

Остальные, всяк по-своему лыбясь, обернулись взглянуть.

– Добрый вечер, – сказал Эбенезер. Голос был слаб; когда он встал, ноги подкосились и боль в ягодицах напомнила о себе. Поэт схватился за переборку.

– В чём дело, браток? – осведомился улыбчивый матрос. – Ногу подвернул?

Компания заржала, и Эбенезер, хотя смысл шутки от него ускользнул, тоже улыбнулся: странная безмятежность, с которой он пришёл в себя, лишила важности смешки, без сомнения, звучавшие в его адрес.

– Похоже, я упал, – сказал он вежливо. – Немного ушибся там и сям.

– Девятидневное чудо[139], если бы нет! – каркнул старый моряк, и Эбенезер узнал того самого Неда, который привёл