Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

На середине фразы боцман пытливо спросил:

– То есть ты сидишь и рассказываешь нам, что в жизни никому не заправил под хвост? Ты никогда не совал корягу в паклю портовой шлюхи?

– И никогда не суну, – гордо ответил поэт, а во избежание дальнейших расспросов вернул декларацию и предложил поднять стаканы за его новое положение. – Не думайте, что будучи Лауреатом я меньше ценю оказанную вами честь, – заверил он всех. – Давайте же выпьем за это, и ещё не кончится ночь, как я выплачу долг кое-чем поприятнее серебра. – Действительно, он вознамерился почтить их не меньшим, чем хвалебными песнями для прославления во веки веков.

Матросы переглянулись.

– Ладно! – прокудахтал старый Нед, и остальные тоже одобрительно загудели. – Влейте в него рому, ребята, пока не началась вахта!

Эбенезеру вручили бутыль и приказали выпить всю.

– Что это? – Он неуверенно рассмеялся. – Какая-то церемония посвящения?

– Нет, это попозже, – сказал Щепка. – Ром – чтобы тебя подготовить.

Эбенезер отверг прелюдии, выказав решимость к любому шуточному обряду.

– Тогда отложим петрушку и наляжем на мясо, вы увидите, что я готов!

Это стало сигналом к общей суматохе: с обеих сторон поэта схватили за руки; один матрос выдернул из-под него стул, и не успел Эбенезер оправиться от изумления, как другой вдавил его лицо в лежавшую посреди стола подушку, которая волшебным образом откуда-то появилась. Лауреат, по темпераменту не расположенный играть в грубые шумные игры, смятенно заёрзал; далее, как в силу статуса, так и из обычного страха боли, ему вовсе не улыбалась идея ритуального битья по заду палками, которое, по его мнению, и было целью матросов.

Когда же через секунду к его ужасу стало ясно, что в их намерения входит вовсе не порка, никакая сила на свете не заткнула бы ему рот; хоть голову поэта придерживали столь же крепко, как члены, он издал вопль, который услышал даже дозорный с грот-марса.

– Капитан Мич повесит вас за это! – крикнул Эбенезер, когда подобрал слова.

– Думаешь, он не знает о морском кодексе? – Лауреат распознал злобное кудахтанье старого Неда, донёсшееся сзади. – Разве ты не видел его имени на бумаге?

И словно в подтверждение безнадёжности положения, не успел Эбенезер возобновить вопли, помощник с палубы просунул голову в люк и выставил жизнерадостный ультиматум:

– Капитан велит прекратить вой или вырубить подонка пистолетной рукоятью. Он досаждает дамам.

Лишившись, таким образом, единственного козыря, поэт, похоже, был обречён подвергнуться инициации во всей её разрушительной полноте. Однако вдруг на палубе поднялся крик. Эбенезер, находившийся в полуобморочном состоянии, не обратил на это внимания, но вот уже все ринулись к трапу, предоставив новичка самому себе. Слабый от ярости, он послал им вдогонку проклятие. Затем с усилием оделся и приложил все старания, чтобы успокоить нервы мыслями о возмездии. По-прежнему не воспринимая криков и топота над головой, Эбенезер вскорости дал голос последнему морскому двустишию – плоду, который вынашивался уже не одну неделю:

В аду не сыщется гаже и злее Бес:

От моряков английских прошу защиты НЕБЕС!

Но вот ко всеобщему гвалту на палубе добавились мушкетные выстрелы и даже оглушительный пушечный залп, хотя на «Посейдоне» не было артиллерии: что бы там ни творилось, игнорировать происходящее стало невозможно. Эбенезер направился к трапу, но не успел подняться, как его, одетый в ночную рубаху и колпак, встретил Бертран, одним прыжком оказавшийся внизу и распластавшийся на полу.

– Господин Эбенезер! – крикнул он и, высмотрев хозяина, поднялся на колени. Слуга трясся так, что у поэта засосало под ложечкой при виде его ужаса.

– В чём дело, братец? Что за страдания?

– Сэр, мы все покойники! – проскулил Бертран. – Нам конец! Пираты, сэр! Ах, будь проклят час, когда я сыграл Лауреата! Дьяволы сей секунд берут нас на абордаж!

– Нет! Ты пьян!

– Сэр, клянусь! Нас всех ждёт доска!

Он объяснил, что поздно днём «Посейдон» поднял ещё один парус, потому что капитан Мич заметил судно к юго-востоку и, решив, что это кто-то из флотилии, поспешил, пока не стемнело, его догнать. Военного корабля, обязанного провести их через пиратские воды, видно не было ещё от Корво, а два судна – добыча более лакомая, чем одно. Однако настичь незнакомца удалось лишь только что, и стоило им очутиться в пределах досягаемости, как по носу стрельнули, и все слишком поздно поняли, что угодили в ловушку.

– О, Небеса, лучше бы я попался Ральфу Бердсаллу! – посетовал Бертран в заключение. – Лучше лишиться стручка, чем жизни! Что нам делать?

Лауреат знал о том не больше лакея, который так и стоял на коленях, дрожа, не в силах подняться. Стрельба прекратилась, но криков стало даже больше, и Эбенезер ощутил толчок от другого корпуса, царапнувшего «Посейдон». Он сделал несколько шагов по лестнице – ровно столько, чтобы выглянуть.

Взору предстало жуткое зрелище. Второе судно расположилось на правом траверзе и прицепилось к жертве многочисленными абордажными крючьями. Это был шлюп, оснащённый под шхуну и меньше «Посейдона», но выглядел он огромным в силу близости, а также того, что долгие недели взгляд не задерживался ни на чём, кроме открытого моря. Через перила беспрепятственно перебирались люди с пистолетами или факелами в одной руке и саблями в другой; отсветы пламени делали их ещё страшнее; они гнали экипаж «Посейдона» к грот-мачте; похоже было, что капитан Мич счёл неразумным сопротивляться. Самого капитана с его помощниками было видно дальше на корме под отдельной стражей, возле бизань-мачты; уже и пассажиров тащили на палубу из кают – большей частью в ночных одеяниях или исподнем. Мужчины ругались и сетовали; женщины валились в обморок, визжали или просто всхлипывали, предвидя свою участь. Над пиратской фок-мачтой висел месяц, белый свет которого отражался от трепещущих гафельных топселей; нижние паруса, тоже державшиеся к холодному ночному ветру, отсвечивали оранжевым в свете факелов, и огромные тени плясали на них. Эбенезер навалился на лестницу, чтобы не сверзиться. Ему на память примчались все ужасы, которые он вычитал у Эксквемелина: как Рок Бразилец[140] имел обыкновение жарить пленных на деревянных вертелах или натирать их раны лимонным соком с перцем; как Л’Оллоне[141] голыми руками вырывал языки и жевал сердца; как Генри Морган[142] затягивал на черепах жгуты и выдавливал глаза, подвешивал жертв за большие пальцы рук и ног, вздёргивал на рее за причиндалы.

Сзади и снизу неслись причитания Бертрана.

– А ну, отставить это,