Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

чего же дьявольски умно – подставить пиратов! Поскольку ни пытки, ни смерть уже не грозили, Лауреат позволил себе безграничное негодование по поводу своего похищения – каковое чувство ему хватало ума скрывать от похитителей – и одновременно не мог не похвалить врага за уважение к могуществу пера.

– Это совершенно понятно, – объяснял он Бертрану тоном умудрённого жизнью человека. – Милорд Балтимор думал не только о музе, когда утверждал «Мэрилендиаду». Ему ведомо то, что признают немногие знатоки: в суде хороший поэт стоит двух друзей, чтобы начать или поломать процесс, хотя лорд, конечно, слишком чуток к чувствам сочинителя, чтобы заявлять о подобном напрямик. По-твоему, зачем ещё ему было отправлять дорогого Генри присматривать за мной? И зачем ещё Куду меня перехватывать, если моё влияние понятно ему не хуже, чем Балтимору? Два серьёзных противника, чёрт возьми!

Бертран, если и был впечатлён, ничуть не утешился.

– Чума на них обоих!

– Не говори так, – возразил хозяин. – Относиться спокойно к мелочам – это хорошо, но здесь явный случай противопоставления справедливости и трусости, а значит тот, кто пожимает плечами, просто усугубляет преступление.

– Может и так, – отмахнулся Бертран. – Я знаю, ваш Балтимор – закоренелый папист, но сомневаюсь, что ещё и святой.

Когда Эбенезер не согласился, лакей продолжил и повторил историю, услышанную от Люси Роботэм на борту «Посейдона», суть которой сводилась к тому, что Чарльз Калверт служит Риму.

– Он заключил с Папой дьявольскую сделку: присоединиться к папистам и дикарям супротив протестантов и всех последних перебить! Затем, когда он превратит Мэриленд в римскую крепость, иезуиты расползутся, словно черви, и не успеете вы прочесть «Отче наш», как вся страна будет принадлежать Риму!

– Зловредный вздор! – фыркнул Эбенезер. – Зачем Балтимору творить такое негодяйство?

– Зачем?! Папа поклялся причислить его к лику блаженных, если романизирует Мэриленд, и канонизировать – если захватит всю страну! Он сделает из него чёртова святого!!!

Именно во избежание такой катастрофы, как заявила Люси Роботэм, её отец и остальные объединились с Кудом, дабы свергнуть в Мэриленде папистов – это совершенно случайно совпало с низложением короля Якова и воззванием к Вильгельму с Мэри, чтобы те приняли власть над провинцией.

– Но старому Куду маловато заплатили за труды, – продолжил Бертран, – и прежде, чем здание рухнуло, вредители переругались между собой, а Балтимор сумел протащить в губернаторы этого Николсона. Он прикрывается флагом короля Вильгельма, но всему свету известно, что в душе – папист: сражаясь вместе с Яковом на Хаунслоу Хит, он служил с остальными мессу, но в Бостон взял отряд ирландских католиков.

– Отец Всемогущий! – вскричал Эбенезер. – Какая бездна клеветы в этой потаскухе Роботэм! Николсон – человек честный, как я!

– Он бастард герцога Болтона, – упрямо гнул своё лакей. – А до того, как спеться с папистами, был адъютантом полковника Кирка в Африке. Сказывают, в Мекнесе он выпил вина из сраки полковника, чтобы порадовать правителя Мулая Исмаила[143]…

– Молчи!

– Одни говорят, это было майское вино, а другие – бристольский шерри; госпожа Люси соглашалась со сторонниками майского.

– Я дальше не стану слушать! – пригрозил поэт, но Бертран отвечал одинаково на все его протесты: «На свете много вещей, которые не могут и присниться честному человеку» или «История чаще творится в опочивальне, чем в тронном зале».

– Да мне насрать, кто прав, а кто не прав, – сказал слуга наконец, – всё равно этот Куд нас сцапал, и нам никогда не ступить на сушу.

– То есть как? – вопросил поэт. – Обращаются с нами не хуже, чем на «Посейдоне», а держат лишь до новых распоряжений.

– Несомненно! – ответил слуга. – Но если вы такая страшная пушка, как думает Чарльз Калверт, то неужели Куд вас отпустит, чтобы по нему пальнули? Для меня загадка, почему мы до сих пор живы!

Эбенезер не мог не признать логичности этого мнения, но не сумел и ужаснуться. Безусловно, капитан Паунд был грозен, но не жесток: пусть в инциденте, описанном Берлингеймом, вожак пиратов явно потакал изнасилованию, но от убийства, похоже, отделился чертой, а «Посейдон» разграбил вообще чуть ли не по-джентльменски. И даже алчности, присущей бандитам, в нём не было: недели напролёт шлюп бесцельно странствовал под английским флагом с севера на юг и обратно; при виде паруса на горизонте пираты пускались в погоню, однако настигнув чужой корабль, давали ему дружеский салют, а капитан Паунд, как делал бы любой капитан при встрече в море, осведомлялся, в какой чужак направляется порт и с каким грузом. И хотя ответы бывали порой соблазнительными: «Барк „Аделаида“, сто тридцать дней из Фалмута, в Филадельфию с шёлком и серебром», – или: «Бриг „Пилигрим“ с Ямайки в Бостон, везём ром», – всего лишь дважды за три полных месяца плена Эбенезер наблюдал акты пиратства, и таковые состоялись последовательно в один и тот же день в начале августа, в следующей манере: на протяжении нескольких суток шлюп лежал в дрейфе, хотя погода стояла прекрасная и на четыре стороны было ничего не видать. Лишь после обеда в означенный день дозорный высмотрел на западе парус, и капитан Паунд, какое-то время поизучав его в трубу, изрёк:

– Отлично, это «Посейдон». Отведите их вниз.

Троим похищенным морякам велели убраться в их обиталище на баке, Бертрана сунули в кладовку, а Эбенезера, который всё утро занимался откровенно бессмысленным делом, переставляя груз в трюме, послали вниз закончить работу.

«Бедный капитан Мич! – подумал он. – Этот дьявол ждал случая погубить его!» Хотя в целом поэт порицал идею пиратства и не желал вреда ни Мичу, ни пассажирам, ему не было жаль матросов, которые подвергли его столь ужасному надругательству; успев засвидетельствовать лютость пиратов, он счёл довольно привлекательным их возможное сражение с командой «Посейдона». В любом случае, Эбенезер не собирался пропускать суеты на палубе: по ходу погони, которая продлилась не дольше часа, он покорно трудился в трюме, передвигая бочки с ящиками на корму, чтобы (теперь он понял) освободить место для новой добычи, но когда забросили крючья и все пираты, кроме горстки оставшихся, присели у ограждения с подветренной стороны, готовые прыгнуть, он вскарабкался к отверстию ахтерлюка и выглянул.

Его сердце ёкнуло при виде знакомого судна: вот квартердек, где он спорил с Бертраном о приличествующих поэту манерах и откуда само Провидение низвергло его в море; вот капитан Мич, стоящий на баке с мрачным лицом и внушающий своим людям не подвергать пассажиров опасности и не сопротивляться, даже при том, что на носу он установил новёхонькую восьмифунтовую пушку.

Эбенезер прицокнул языком: «Бедняга!»

Посередине, как прежде, визжали и обмирали дамы, тогда как джентльменов, нервно хмурящихся, препровождали