Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

дело рук своих с таким удовлетворением, какого не испытывал с ночи судьбоносного визита Джоан Тост. Ему не терпелось покончить с маскировкой и занять в провинции положенное место; физическое состояние поэта было лучше, чем до происшествия, а душевное – настолько, что дальше некуда. Обдумав достоинства разных планов, он по прошествии длительного времени решил прекратить обман объявлением своей подлинной личности и чтением этих последних стихов, как только «Посейдон» причалит к берегу: было ясно, что на борту не существовало никакого заговора против Лауреата, и пассажиры заслуживали знать правду о нём и о Бертране.

Тем не менее Эбенезеру не было суждено воплотить этот приятный замысел в жизнь. Путешествие подходило к концу, а потому и пассажиры, и экипаж с каждым днём всё сильнее настраивались на праздник, и, хотя матросам официально запрещалось, бак не в меньшей степени, чем кают-компания превратился в арену ночных попоек. Гостеприимство команды по отношению к поэту угасло пропорционально: у него не было денег, чтобы вкладываться в их карточные игры, но он охотно принимал от них ром и радушие.

Однажды вечером, когда все перепились, старый Нед, чьё дружелюбие удивило Лауреата больше всего, спустился по сходному трапу и объявил обществу, что только что имел на верхней палубе беседу с мистером Эбенезером Куком. Эбенезер навострил уши, а щёки его вспыхнули, ибо тон говорившего подразумевал, будто тот был направлен в качестве некоего спикера от коллектива. Остальные отводили глаза.

– Я рассказал сквайру Куку, как славно мы присмотрели за его слугой, – продолжил Нед, улыбаясь поэту неприятной улыбкой. – Поведал, как мы оттащили его от смертных врат и выходили, как делили с ним, не жалуясь, стол и постель. Потом я спросил, не соблаговолит ли сквайр дать нам что-нибудь за наши мучения, коль скоро мы приближаемся к берегу…

– И что он ответил? – спросил один.

Эбенезер изменился в лице: он испытал разочарование от того, что их благородство было, как минимум, отчасти корыстным, но в то же время признал свой долг перед матросами и законность их требования.

Нед злобно воззрился на него.

– Лживая сволочь заявила, что нищая! Говорит, лишился последнего фартинга, когда мы увидели Корво!

– Это чистая правда, – подтвердил Эбенезер на фоне общего возмущения после слов Неда. – Он беспутный малый, и ему не хватает транжирить собственные деньги – он спустил и мои, вот почему я не играю в ваши игры. Но клянусь, вам заплатят за доброту, лишь назовите цену. Просто напишите мне ваши имена, и я вышлю сумму, как только прибуду в Молден.

– Я поставлю на это и тоже проиграю! – рассмеялся Щепка. – Такую клятву дать нетрудно!

– Прошу, позвольте мне объяснить… – Эбенезер решил открыться здесь и сейчас.

– Не нужно ничего объяснять, – возразил боцман, который в эту вахту высказывался от лица команды по большинству вопросов. – Когда матросы нянчатся с недужным товарищем, им не нужны благодарности, но если они делят бак с недужным пассажиром, то им в конце плавания платят.

– Таков морской кодекс, – подтвердил Нед.

– Он справедлив, – признал Эбенезер. – Если вы просто…

– Постой, – с улыбкой приказал боцман и вынул из кармана лист бумаги. – Твой хозяин заявляет о нищете, и ты тоже. Тебе не остаётся ничего, кроме как подписать это.

Эбенезер с сомнением взял документ и прочёл коряво выписанные слова.

– Что это? – вскричал он, поднял взор и обнаружил, что все матросы скалятся на его изумление.

– Морской кодекс, как Нед говорит, – ответил боцман. – Подпиши бумагу, и станешь, как все мы, бедным матросом, который ни хера не должен товарищам.

В самом деле, документ объявлял, что подписант становится своего рода почётным членом команды «Посейдона» и обладает правами, привилегиями и обязанностями обычного моряка, за исключением работы и жалованья. Слог – отточенный, если сравнивать с почерком – давал понять, что сей жест фактически являлся традиционным способом борьбы с тем, что Эбенезер почёл за новое затруднение, а подпись капитана Мича, проставленная в углу, означала официальную санкцию.

– То есть… вы вообще не желаете платы?

Боцман мотнул головой.

– Ждать такого от товарища – противозаконно.

– О, почту за честь! – рассмеялся поэт, и его уважение к этим людям удвоилось. – Я прямо с радостью подпишусь! – Выхватив перо, он начертал свои подлинные имя и титул.

– Эй, милок, – произнёс Щепка, следивший через плечо, – что тут за шуточки с нами за нашу-то доброту? Пиши своё, а не хозяйское имя!

– Неужто ты никогда не слышал о кодексе? – недоверчиво спросил Нед.

– Нет, джентльмены, никаких шуток. Пора вам узнать правду. – Затем он выложил всю историю маскировки, как можно короче объясняя её надобность. Спиртное развязало ему язык; Эбенезер говорил красноречиво и пространно, а в качестве верительных грамот даже прочёл по памяти все стихи из тетради. – Только скажите, и я притащу моего лакея, чтобы он поклялся, – заключил поэт. – Он ничего не знает наизусть, да и с бумаги прочтёт еле-еле.

Общество, поначалу откровенно недоверчивое, явно было впечатлено к моменту, когда тот завершил рассказ. Никто не предложил позвать в подтверждение Бертрана. Как выяснилось, труднее всего им было поверить, что Эбенезер, покуда его слуга развлекался милостями мисс Люси Роботэм, довольствовался гамаком на баке, и Лауреат быстро обернул это в свою пользу, напомнив о гимне невинности: вести себя, как Бертран, было немыслимо для человека, самую суть которого составляла девственность.

– Святые угодники! – воскликнул боцман. – Ты хочешь сказать, что поэт – тот же папский святоша, для которого его елдак – водоотливной насос, и не больше?

– Если речь о поэте, то я говорю лишь за себя, – ответил Эбенезер и продолжил, насколько позволила скромность, проводить различие между церковным целибатом и подлинной девственностью. Первая, заявил он, есть попросту дисциплина, пускай и весьма похвальная, ибо обращает те время и силы, что обычно расходуются на любострастие, к деяниям более благородным; охраняет адептов от расточительной возни с любовницами и жёнами, а также в целом способствует более долгой и плодотворной жизни. Однако она ни в коем случае не столь же чиста, как истинная девственность, и по сути вообще не взыскует добродетели – целибат практикует и величайший распутник на склоне лет, когда его силы угасают. Короче говоря, целибат – негативная практика, почти всегда принимаемая либо по умолчанию, либо под влиянием внешнего авторитета; с другой стороны, девственность – состояние метафизическое и позитивное, которое тем более восхитительно, что самостийно и само по себе не имеет ни практической ценности, ни – у мужчин – физических проявлений его наличия или утраты. Для него самого в ней нет даже посмертной орудности христианской добродетели, ибо интерес поэта к ней