Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Хорошо, что я иду на восток, в Лондон, Том. Этот Куд спалит провинцию на спор. Но платит он отменно.

– Говоря, об этом…

– Верно, – произнёс Мич. Последовала ещё одна пауза. – Вот это мне дали для передачи тебе за удержание Кука, и есть ещё кое-что похожее за сохранение этих бумаг.

Николсон, объяснил он, узнал об отсутствии журнала и переворачивает Провинцию вверх дном, чтобы его найти – отсюда и решение повстанцев вообще выслать оный из колонии, пока всё не уляжется. Паунду предписывается оставаться на той же широте ещё шесть недель или до тех пор, пока за бумагами не придёт корабль от Куда. Тогда он получит свою плату и, скорее всего, указания насчёт пленников.

– Неплохо, – заключил капитан Паунд. – Теперь позволь выдать твою долю от последней ходки.

– Всё получилось, Том?

– Вполне достойно, – признал Паунд и добавил, что коль скоро условием их сделки была передача всей наличности пиратам, а всех драгоценностей – Мичу, который мог запросто сбыть их в Лондоне, то следует ожидать, что на западных рейсах пираты наживутся так же, а то и лучше, однако на восточных, когда у пассажиров не останется ничего, кроме фамильных бриллиантов, львиная доля достанется Мичу. Обмен свершился. Капитан «Посейдона» приготовился отчалить в шлюпке, а Эбенезер, прослушавший весь разговор в изумлении и ужасе – убраться из укрытия, поскольку пираты давно закончили загружать трюм.

– Ещё кое-что, – сказал Мич, и поэт вполз обратно послушать. – Если Куд не найдёт остаток журнала к тому времени, как заполучит эту часть, передай ему: я знаю, где искать, но это обойдётся ему в двадцать фунтов, если я окажусь прав, и бумаги там. Ты видел, что написано на обороте всех этих страниц?

– Ты говоришь про «Путешествие по Чесапикскому заливу»? И что же?

Мич объяснил, что Кенелм Чезелдайн вёл журнал Ассамблеи за 1691 год на обороте переплетённой ин-кварто рукописи, выданной ему Кудом, которая оказалась старым дневником. Бунтовщик приобрёл его, когда отсиживался в Джеймстауне.

– Дневник вела тварь по имени Смит – дьявольщина, какой свет не видывал! – и все теперь называют оный «книгой Смита» из соображений безопасности, как паписты, так и повстанцы, хотя мало кто из них его видел.

Потом он спросил у Паунда: что в этом случае естественнее для Балтимора, чем раздать дневник по частям на хранение сообщникам с одной и той же фамилией?

Эбенезера прошиб пот. К его великому облегчению, Паунд рассмеялся, посчитав такое предположение несуразным, но пообещал известить о нём агентов Куда за причитающуюся мзду.

– Которая составляет двадцать фунтов, – жизнерадостно добавил Мич. – Давай, гони меня пинками в шлюпку, а то разгадают нашу игру. Я вернусь с Флотилией Курильщиков весной или раньше.

Эбенезер прополз из своего закутка по бочкам и ящикам, а дальше – по лестнице к люку, сам не свой от негодования и волнения. Ему не терпелось рассказать об услышанном Бертрану; под приветственный рёв, вызванный явлением двух капитанов, он сумел незаметно выбраться на палубу и прокрасться к баковому трапу, который также вёл к его койке в канатной кладовке.

Пираты были настроены и впрямь бунтарски, готовые устроить заваруху по малейшему поводу. Они нехотя освободили двоих устрашённых матросов с «Посейдона», которых истязали во время уединённой капитанской беседы; команда Паунда потемнела лицами, когда под прицелом их пистолетов шлюпка Мича отправилась к родному кораблю на северный горизонт.

Эбенезер юркнул через бак в свою клетку – обычно не запиравшуюся – и пересказал Бертрану всю историю предательства Мича, последних интриг Куда и ценного документа в капитанской каюте.

– Я обязан захватить эти бумаги! – воскликнул поэт. – Не представляю, откуда они у Куда, но Балтимор должен их получить!

Бертран покачал головой.

– Боже мой, сэр, это не ваша война. Поэты в подобных делах не участвуют.

– Неправда, – возразил Эбенезер. – Я поклялся ввергнуться в руки Жизни, а что такое жизнь, если не выбор стороны? К тому же у меня есть личные причины хотеть себе этот журнал.

Он с удовольствием представил, как обрадуется Берлингейм, когда узнает, что капитан Джон Смит вёл тайный дневник! Быть может, именно в этих бумагах содержится ключ, который так долго разыскивал Генри, стремившийся разгадать секрет своего происхождения?

– Мне эти причины понятны, – заявил лакей. – Книжка нагуляет приличную цену, если выставить её на торги. Но вам будет мало пользы, если украдёте её, ведь нам осталось не больше двух недель на этой грешной земле.

Однако Лауреат не согласился.

– Их распри могут быть нашим спасением, а не проклятьем. – Поэт описал напряжённую атмосферу, царившую на палубе. – В плену нас держит Паунд, а не команда. Они ничегошеньки не получат, убив нас, если восстанут, но они могут запросто укокошить его. К тому же им ничего не известно о журнале. Возможно, они примут нас в экипаж, а когда суматоха уляжется, я найду способ выкрасть бумаги. Затем попытаемся сбежать на берег. Или ещё лучше: коль скоро мы станем такими же пиратами, как остальные, то сможем спрятаться на каком-нибудь корабле, который нас отправят грабить, никто и не заметит. Так что пусть бунтуют, мы к ним присоединимся!

Последние слова будто бы стали приказом, поскольку тотчас на палубе заорали и прозвучало два пистолетных выстрела. Эбенезер и Бертран поспешили наверх, чтобы заявить о верности мятежникам, которые, как они поспешно предположили, захватили шлюп – и действительно, за штурвалом стоял Боабдиль, он скалился на моряков, сгрудившихся посреди судна. Но капитан Паунд вместо того, чтобы лежать на палубе мёртвым, стоял рядом с ним со скрещёнными руками, в каждой из которых дымилось по пистолету, а на лице играла мрачная улыбка; лежал же член команды – одноглазый парнишка из Каролины по кличке Тряпка, который распростёрся ничком и заливал кровью кормовой трап.

– Мы пойдём в порт, когда я скажу, – объявил Паунд и затолкал пистолеты за кушак.

Двое выступили вперёд забрать раненого товарища.

– За борт его, – приказал капитан, и каролинца, несмотря на тот факт, что он ещё не умер, отправили в океан.

– На следующего я пулю не потрачу, – пригрозил Паунд, и даже не оглянулся посмотреть, как барахтается жертва.

– Чему это Мавр так радуется? – шепнул Эбенезеру Бертран. – Вы говорили, он самый свирепый.

Ошеломлённый поэт, впервые увидевший смерть, мотнул головой и заполошно сглотнул, чтобы сдержать рвоту.

Тут закричал дозорный:

– Эй, парус! Парус на востоке!

Пираты узрели трёхмачтовик, шедший в их направлении, но были слишком угнетены и большого интереса не выказали.

– Вот оно! – хохотнул капитан Паунд, рассмотрев чужака в трубу. – Если бы Тряпка ещё минут